Империя Лотоса - Таша Сури

Однажды ночью ее разбудила боль в голове. Спина болела. Камень впивался в бедро. Она сняла с себя шаль и села, позвоночник зловеще заскрипел.

Над головой светила полная луна. Ее свет отражался от блестящего металла сабли Дживана. Он сидел, скрестив ноги, спина прямая, клинок на коленях. Глаза были закрыты. Он задремал на страже.

Она встала. Когда под ее ногами хрустнула трава, он вздрогнул и проснулся. Его рука жестко сжала рукоять сабли, затем расслабилась. Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. — Бхумика, — сказал он хриплым от усталости голосом. — Спи.

Она опустилась на колени рядом с ним.

— Спи ты, — сказала она. — Я буду стоять на страже.

Он покачал головой. Он ничего не сказал, но она видела упорное нежелание в его сжатых челюстях и в тенистых глазах. Сколько он спал во время путешествия? Он пытался не спать по ночам, засыпая только тогда, когда тело заставляло его?

— Если придут якши, клинок их не остановит, — сказала она мягко. — Но они не придут.

— Они могут прийти, — тихо сказал он. — А у меня нет ничего, кроме клинка.

В ее глазах мелькнули образы космических вод. Магия, витающая в воде и проникающая сквозь кожу.

Знание, которое было в ней, было украдено из великого моря, отрезано от космических вод. Она была отрезана от космических вод и всей магии, которая была в них. В этом заключался ответ на вопрос, почему за ней не последовал ни один якша.

Они не могут найти меня. Меня невозможно найти.

— Я для них ничто, — сказала она. — Если бы они могли найти меня, если бы они искали меня, они бы уже поймали меня. Но в их глазах я уже мертва. Я — пустая оболочка.

— Ты не помнишь их, — сказал он, и его усталый взгляд стал острее.

— Но я знаю их. Знание — это все, что у меня есть.

Он ничего не ответил. Она покачала головой.

— Если ты не будешь отдыхать, я буду дежурить с тобой, — сказала она ему.

Всю ночь она не отходила от него. В конце концов, она снова заснула.

Когда она проснулась, уже светало, а Дживана спал, прислонившись к ее плечу.

После этого они по очереди дежурили ночью, и его усталость заметно уменьшилась. Вместо этого он сосредоточился на том, чтобы они держались подальше от других путешественников. Многие люди уходили из Ахираньи — некоторые в сторону Алора, другие в любом направлении, которое могли найти. Границы Ахираньи были закрыты, деревья росли, становясь острыми и жестокими.

Деревни у границы с Ахираньей были заражены гнилью, их урожай был уничтожен, а жители заболели: из их кожи прорастали цветы. Было трудно избежать этих незнакомцев, но Дживан делал это осторожно, уводя Бхумику подальше от главных дорог и троп. Он рассказал Бхумике об их бедственном положении простыми словами, глядя в даль.

Она знала, что ему больно на них смотреть. Но она не испытывала к ним таких же чувств, как он, пока они не встретили семью, разбившую лагерь у реки. Один из взрослых — мужчина из племени ахираньи с зелеными перьями, растущими по спине, — качал младенца. Ребенок кричал, сжимая кулачки в ярости. Его крики были жалобными.

Дживан взял ее за руку и потянул прочь от реки, к безликим деревьям. Но Бхумика застыла на месте. В ней нарастало чувство, которое она не могла понять. Оно было похоже на горе. Она повернулась и ушла, кровь стучала в ушах, и в конце концов она опустилась на колени в воде, ниже по течению.

Она вжала руки в воду, словно пытаясь ухватить что-то в ней. Где-то была другая река, и в ней хранилось все лучшее, что было в ней. В ней хранилось то, что было раньше.

До было для нее запретным. Она знала это так же, как знала голод, усталость или боль. Это было знание, которое жило в ее плоти. До было одним-единственным воспоминанием. Разрывом. А после разрыва — знанием, которое жило внутри нее. Которое причиняло боль в ее черепе, зубах и сердце. Это знание было тем, что она несла в себе, тем, чем она была, и она не могла успокоиться, пока не поделилась им с человеком, достойным его.

Ее отражение в воде было размытым, раздробленным. В его темном блеске она видела скрытые лица, с которых капала вода, как слезы.

Она отшатнулась от них и почувствовала, как пальцы Дживана коснулись ее плеча.

— Пей, — приказал он, наклонившись, чтобы подать ей флягу с водой. Она взяла ее. — Вода чистая. Безопасная. Тебе станет лучше.

Она взяла ее у него и заметила его руки: сильные, покрытые шрамами, мозолистые пальцы, намного больше ее собственных; более бледная полоска кожи под рукавом туники, не тронутая солнцем. Она заметила каждую мелкую деталь, впитывая в себя каждое движение.

Она поднесла воду ко рту и посмотрела на него.

Его лицо все еще было наклонено к ней, что позволяло ей смотреть на него в свое удовольствие. Его лицо. Его жесткие черты, щетина на подбородке, не совсем борода, но что-то более неопрятное и небритое, словно он привык к аккуратности, от которой отказался. Был ли он гладко выбрит, когда они начали свое путешествие? Она не могла вспомнить.

— Сегодня мы не будем идти дальше, — сказал он.

— Я приготовлю еду. Тебе нужно отдохнуть.

Он отошел от нее на несколько шагов. Затем присел на корточки, снял рюкзак и начал разводить костер.

Она вышла из воды — ее юбка была неприятно мокрой — и устроилась в тени ближайшего дерева. Она была рада, что он не заставил ее выйти из воды. Он дал ей возможность почувствовать то великое и ужасное, что она испытала.

Она не умела готовить, по крайней мере, ее руки не умели. Она и Дживан поняли это довольно рано, с минимальными потерями. Но, сидя на корточках и наблюдая за ним, ей пришла в голову мысль, что, возможно, она сможет научить свои руки, если захочет.

Они поели. Ачаар из горшка, роти. Затем он начал собирать все вещи, затушил костер пылью и сапогами.

— Подожди, — сказала она. Он остановился.

— Что-то не так? — Он нахмурился и устремил на нее взгляд. Она встала и подошла к нему.

— Будешь со мной честен? — спросила она.

— Я всегда был с тобой честен, — ответил он.

— Скажи мне, почему я важна для тебя, — сказала