Дом вверх дном, или поместье с сюрпризом - Анна Светлова

Я привязала янтарь к поясу, спрятала нож за голенище. Горшок с углями завернула в платок — они жгли пальцы, словно сердце билось в моих руках.

Терем снова взвыл, захлопнув окна-глазницы, и послышался голос, звенящий, как хрустальный родник:

— Там, где змеиная вода с пеплом целуется, там сердце его стучит…

Дарён фыркнул:

— Одна пойдёшь — сгинешь!

— Ещё посмотрим! — ответила я.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал кот.

— И я с вами, — отозвался Вранко.

У порога обернулась — дом стоял, захлопнув ставни, будто глаза закрыл.

— Благодарю за всё, — низко поклонилась я. — Мы найдём Буяна, чего бы это ни стоило.

Печная труба выпустила в небо клуб густого дыма, будто помахав рукой.

— Прощай, не поминай лихом! — прошептала я.

Лес встретил нас запахом гнили и черники. Тропа вилась, словно от чего-то спрятаться норовила. Вранко летел впереди, а Дарён шипел на каждый шорох в кустах. Когда деревья стали такими густыми, что свет солнца не пробивался сквозь кроны, я достала уголёк.

— Гори-гори ясно, — прошептала, подбрасывая его в воздух. Огонь вспыхнул синим пламенем и повис впереди, как светляк, рождённый из пепла домового очага.

Где-то в глубине чащи смех раздался — то ли русалки это были, то ли ветер в пустых дуплах завывал. Но я шла, не озираясь, чувствуя, как янтарь на поясе пульсирует в такт шагам.

«Держись, Буян. Иду к тебе — не как хозяйка, а как та, кто помнит руки твои».

А позади, в кровавом зареве, Дом вздохнул, прикрыв окна ставнями. Чтобы сохранить тепло. Чтобы хозяина дождаться.

Глава 31

Сырой воздух обжигал лёгкие, словно ледяная кисея. Тревожный запах — горький, как полынь на погосте, смешанный с тошнотворным смрадом болотной тины — заставил моё сердце трепетать. За прошедшее время я научилась доверять своему дару: если запахи кричат об опасности, то они не лгут. Беда уже притаилась в чаще древнего леса, как голодный зверь перед прыжком.

Мокрые листья чавкали под ногами, а ледяные капли с веток падали за шиворот, вызывая дрожь. Подняв глаза к небу, затянутому тучами цвета старого олова, я крикнула:

— Вранко, — голос сорвался на шёпот. — Что видишь?

Ворон, чёрный, как сама ночь, камнем рухнул на моё плечо. Его когти слегка царапнули кожу через ткань.

— Туман стелется неестественно, — каркнул он хрипло. — Живой, голодный. Пелагея уже раскинула свои сети, путает следы мертвячьим мороком.

Пальцы дрожали, когда я доставала из промокшей котомки заветный горшочек с волшебными угольками. Древний заговор сам полился с губ:

«Огонь-батюшка, от нечисти сохрани, путь к свету укажи».

Тусклое голубоватое сияние, подобно умирающим звёздам, чуть усилилось. Рядом у ног бесшумной тенью скользил Дарён. Его рыжая шерсть встала дыбом, как иглы ежа.

— Мур-мяу! Буян был здесь, — проговорил он, нервно подёргивая ушами. — Но запах… запах неправильный. Его волокли силой, чую кровь и отчаяние в следах.

Я стиснула янтарную нить на поясе — последний дар Дома. Тёплый камень пульсировал под пальцами в такт моему сердцу, указывая путь сквозь морок. Нож с берестяной рукоятью затрепетал в голенище — его предупреждение пронзило душу острее стали.

Внезапно по лесу прокатился утробный вой — такой жуткий, что воздух застыл в лёгких подобно могильному льду. Запах тлена сладковатый, как густая патока смерти, ударил в ноздри, выворачивая внутренности наизнанку. Нежить Пелагеи. Она здесь, совсем рядом, я ощущала её присутствие каждой клеточкой тела.

«Буян, держись, — взмолилась я про себя, до боли стискивая оберег, чувствуя, как янтарь пульсирует теплом надежды. — Я найду тебя. Чего бы это ни стоило. Даже если придётся спуститься в самые тёмные глубины преисподней».

Холод вгрызался в плоть, словно стая призрачных волков, пробираясь под одежду тысячей ледяных игл. Казалось, сама смерть ласково гладит костлявыми пальцами по коже.

— Это кровавый след, — прошептал Дарён, и его обычно твёрдый голос дрогнул, как надломленная ветвь. — Пелагея проводит ритуал. Она использует силу Буяна, чтобы открыть врата в Дом. Времени почти не осталось.

— Расскажи мне о нём, — выдохнула я, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе. — О Доме. Мне нужно понимать, за что мы сражаемся. За что умираем.

Дарён обратил ко мне свои янтарные глаза:

— Дом — это не просто стены. Это сердце древней магии, которая хранит равновесие в мире. Место, где свет и тьма танцуют вечный танец, не нарушая священных границ друг друга. Убежище для таких, как мы, хранителей равновесия. Если Пелагея получит силу Дома... — он резко замолчал, и в этой звенящей тишине я услышала шорох — тихий, но заставивший кровь застыть в жилах.

— Она не просто погубит Буяна, — голос Вранко упал до шёпота, пока он устраивался на ветке. В тусклом свете его перья отливали зловещим металлическим блеском. — Она выпьет его душу. Использует его связь с Домом, чтобы проникнуть туда. А потом... — он замолчал, но продолжение повисло в воздухе невысказанным проклятием.

Вечная тьма. Бесконечная стужа. Смерть всего живого.

Я сделала шаг вперёд, и болотная жижа жадно чавкнула под ногами, словно голодная пасть. Древний заговор сам полился с губ:

«Встану я на зорьке ясной,

Умоюсь в ручье студёном,

Утрусь пеленой белёсой,

Подпояшусь ветром буйным,

Фатою звёздной укроюсь,

Младым месяцем украшусь,

Солнцем красным оберегусь

От всякой беды огражусь...»

Каждое слово древней силы расцветало в груди теплом, растекалось по венам жидким золотом рассвета. Я чувствовала, как магия предков пульсирует в крови, сплетаясь с моей силой в единое целое. Пелагея могущественна, но она забыла главное — нет силы страшнее, чем любовь, способная разорвать саму смерть.

Лес прорезал вой — протяжный, полный такой невыносимой муки, что сердце едва не остановилось. Буян. Его голос я узнала бы даже в предсмертном хрипе.

— Держись, родной, — прошептала я, до боли стискивая янтарную нить, чувствуя, как она пульсирует в такт моему сердцу. — Я уже близко. Я найду тебя. Я вырву тебя из самой преисподней.

Тьма расступалась перед моей решимостью, словно признавая право идти дальше. Но шорох нарастал — жуткий, неестественный звук, будто легион мертвецов скрёб костями по промёрзшей земле. Сердце колотилось так яростно, что его грохот заглушал все остальные звуки.

— Любава, — голос Дарёна дрожал, когда он прижался к моим ногам. Шерсть стояла дыбом, и волны первобытного ужаса исходили от его тела почти осязаемо. — Они окружают нас. Кольцо сжимается.

Присутствие кота и ворона было единственным якорем в этом море безумия. Вранко застыл на плече каменным изваянием. Его когти впивались все глубже в мою плоть, но эта боль была почти желанной