Упрямая Истинная для Ледяного Дракона - Юлианна Винсент

— Ты отказываешься подчиниться прямому указанию? — в голосе Верховного зазвучало изумление, быстро сменившееся яростью. — Помнишь, каковы условия твоего возможного возвращения в Сверхсознание? Ослушаешься сейчас — и забудь об этом навсегда.

В наступившей тишине я почти услышала, как Сайрон поднимает бровь.

— И пропущу еще миллион бесполезных светских раутов, — наконец произнес он с ледяным, убийственным сарказмом. — О боги, какая жалость.

Верховный, кажется, слегка поперхнулся от такой наглости.

— Без Игнариуса усыпить Тень снова не получится, — сменил он тактику и в его тоне появилось что-то вроде… нервозности? — А его никто не видел уже двадцать лет.

— Лично мне не мешает проснувшаяся Тень, — парировал Сайрон и я представила его небрежную позу в кресле, от которой у любого нормального существа, даже у дракона, должно было свести скулы. — Если ты так переживаешь, спустись в подвал и побеседуй с ней сам. Уверен, у вас найдется что обсудить. О тщетности власти, например.

— Ты заходишь слишком далеко, — голос Верховного стал тише, но от этого только страшнее. — Если ты не уберешь эту девчонку, я сделаю это сам.

И тут воздух вокруг меня, в самом коридоре, резко похолодел. Так, что дыхание сперло.

Из-за двери потянуло таким морозом, по сравнению с которым привычная прохлада академии казалась тропическим зноем. На стенах, прямо у меня на глазах, стал нарастать иней, а каменный пол под ногами покрылся тонким, хрустальным льдом.

И сквозь этот нарастающий холод прозвучал голос Сайрона. Он произносил слова медленно, чеканя каждый слог и в нем не было ни сарказма, ни язвительности — только чистая, беспощадная, абсолютная уверенность.

— Тогда я заморожу твою золотую обитель… и тебя вместе с ней.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Даже лед, кажется, перестал скрипеть, нарастая.

Затем дверь с такой силой распахнулась, что я едва успела отпрыгнуть. На пороге стоял Верховный Дракон.

Высокий, ослепительный в золотых и белых одеждах, с лицом, высеченным из мрамора ярости. Его взгляд, полный холодного, безличного гнева, скользнул по мне, задержался на лице на долю секунды — в нем мелькнуло что-то вроде оценки, неприязни и… раздражения.

— Я тебя предупредил! — донесся из кабинета все тот же ледяной, неумолимый голос.

Верховный резко развернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Его шаги по обледеневшему коридору отдавались гулко, как похоронный звон.

Моей первой мыслью было: “Исчезнуть. Испариться”.

Я уже сделала первый шаг прочь, надеясь, что меня не заметили, когда из дверного проема кабинета выглянула знакомая фигура.

Сайрон стоял, опершись о косяк, и смотрел на меня. Ни тени ярости, только та самая опасная, игривая искорка в синих глазах, от которой у меня екнуло внутри гораздо сильнее, чем от угроз Верховного.

— Саншайн, — произнес он знакомым саркастичным голосом, — ты в курсе, что подслушивать нехорошо? В прошлый раз это кончилось тем, что один ледяной дракон похитил тебя.

Я открыла рот, чтобы выдать очередную дурацкую отмазку, но он не дал. Его рука — та самая, с татуировками — молниеносно схватила меня за запястье. Хватка была твердой, но не болезненной. Скорее… не оставляющей выбора.

И прежде чем я успела что-либо сообразить, он затащил меня внутрь кабинета. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Глава 22. Правда с печеньем и наследственный дар, от которого не откажешься

Глава 22. Правда с печеньем и наследственный дар, от которого не откажешься

Летти

Дверь закрылась, отсекая меня от обледеневшего коридора и оставляя наедине с тем, кто только что пригрозил уничтожить Верховного Дракона и, судя по всему, вовсе не шутил.

Воздух в кабинете, впрочем, был еще холоднее, чем снаружи, и пахло не просто морозом, а чем-то острым, электрическим, будто после разряда молнии в самом центре ледника.

Я стояла посреди ковра, который сама же и притащила, чувствуя себя невероятно глупо и уязвимо. Сайрон медленно прошел к своему столу, оперся о него, облаченными в кожаные штаны, бедрами и скрестил руки на груди.

Он смотрел на меня взглядом, в котором читалась напряженность какого-то внутреннего противоречия и больше не было и намека на игривость.

Я сглотнула, пытаясь выдавить из себя что-нибудь связное, и спросила первое, что пришло в голову, заведомо зная, насколько это инфантильно прозвучит.

— Вы… — начала было я, но тут же наткнулась на опасно поднятую бровь и поправила сама себя, — ты сейчас будешь меня… отчитывать?

Мой голос прозвучал тише, чем я планировала, а бровь Сайрона поднялась еще выше.

— За что? — уточнил он.

— За подслушивание, за Тень, за… вообще за все? — перечислила я, думая о том, что как все-таки хорошо, что у меня в руках был блокнот, или я бы точно не знала, куда деть эти самые руки.

Он не ответил. Просто оттолкнулся от стола, подошел ко мне и вместо ожидаемой ледяной тирады или язвительного замечания, взял мою руку в свою.

Его пальцы, прохладные и длинные, обхватили мою ладонь уверенно, но без того властного давления, с которым он тащил меня сюда секунду назад. Это было… странно. Почти бережно.

Прежде, чем я успела сообразить, что происходит, мир вокруг снова взорвался серебристыми искрами, знакомыми по самому первому, дурацкому телепорту в моей жизни.

Но на этот раз было только легкое головокружение и мягкий толчок, после которого я обнаружила себя стоящей на теплом каменном полу его личной кухни.

Пахло корицей, печеными яблоками и тем самым успокаивающим травяным чаем. Камин потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени, а на столе уже стояли две знакомые глиняные кружки.

— Зачем мы здесь? — спросила я, все еще не отпуская его руку, будто она была якорем в этом новом витке безумия.

Да и он, честно говоря, не спешил убирать свою. Просто стоял рядом, внимательно осматривая мое лицо.

— Потому что правду о собственном рождении, сопряженную с космическими угрозами и семейными тайнами, на сухую, посреди обледеневшего кабинета, не узнают, Саншайн, — ответил он, наконец, неохотно отпуская мою руку и жестом указывая на один из стульев у стола. — Это противоречит всем правилам драматического повествования и, что важнее, элементарному человеческому состраданию, остатки которого у меня, как ни странно, еще сохранились.

Он налил чай в обе кружки, поставил между ними блюдо с идеальными песочными звездочками (откуда они только берутся?!) и устроился напротив, отхлебнув из своей чашки.

— Твой