Экзорцист 1-5 - Павел Николаевич Корнев

— Да! — Хотелось напиться вдрызг и позабыть обо всех проблемах. Пусть лишь на время, но позабыть. — Сама-то как? Тебе тоже досталось, а я гоняю…

— Как сама? — отозвалась циркачка, до краев наполняя кружки крепким пойлом. Потом обернулась и провела пальцами по щеке. — А не видишь разве?

— Пройдет. — Я уловил в девичьем голосе истеричные нотки и поспешил ее заверить: — Точно тебе говорю — пройдет!

— А если нет? — Берта хлебнула рома и, откашлявшись, прошептала: — Если не пройдет, что тогда?

— Ерунда!

— Ерунда?! Ты не представляешь, что для женщины значит лицо! — Циркачка отставила кружку и спросила: — Как мне жить дальше с этим, а?

— Ты прекрасна! И морщины теперь тебе точно не грозят.

— А я не хочу быть старухой с кукольным личиком! — взорвалась Берта. — Да ты потрогай, просто прикоснись!

— Перестань, — попросил я, но девушка продолжила настаивать на своем, и пришлось выполнить ее требование. На ощупь лицо оказалось холодным и помертвевшим. Неживым.

И отчасти — неприятным.

Но я все равно беззаботно улыбнулся и произнес:

— Ну и нормально. А что такого?

— Что такого?! — опешила Берта и, ухватив мою руку, вдруг сунула ее себе в вырез платья. — И никакой разницы? Так, что ли?!

— Успокойся! — Я высвободил руку и обнял разрыдавшуюся девушку. — Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Обещаешь? — прошептала та.

— Обещаю. А сейчас давай выпьем.

И мы выпили. Ром огненной волной скатился в пустой желудок, разжег там пламя, ударил в голову. Смыл сомнения и дурные предчувствия. Заставил позабыть обо всем на свете. А потом я просто провалился в забытье.

Спать, спать, спать…

Очнулся как-то вдруг — не иначе из-за пересохшей глотки. Пару мгновений не мог сообразить, где нахожусь, затем приметил сидевшую перед зеркалом Берту и сразу все вспомнил.

Запалившая свечу девушка, не отрываясь, глядела на свое отражение, и плечи ее сотрясались беззвучными рыданиями.

Я влил в себя остававшийся в кружке рома, отдышался и, не выдержав, окликнул циркачку:

— Берта, перестань! С тобой все в порядке!

— В порядке? Я не вижу, что ли? — обернулась девушка.

— Зеркала — известные лжецы. — Неожиданно на меня накатила жуткая злость. — Они врут даже тогда, когда показывают чистую правду. Только и могут, что врать! Ненавижу!

И я со всего маху запустил в зеркало пустую бутылку из-под рома. Во все стороны брызнули осколки, взвизгнувшая девушка обругала меня последними словами, а потом пьяно хихикнула:

— Зеркало разбить к несчастью.

— Да и бес с ним! — поморщился я. — Иди спать уже. Утром поговорим…

Сам откинулся на подушку и закрыл глаза, чувствуя, как начинает все быстрее и быстрее кружиться вокруг меня комната.

Вот ведь…

Утро не разочаровало. Навалилось, скрутило, сдавило.

В глотке — пустыня, в голове — пожар.

Но беспокоило вовсе не это. Я покосился на мирно посапывавшую рядом Берту, приподнял одеяло и едва не застонал от досады: спали мы голышом. А если присовокупить к этому свежие царапины на плечах, картинка вырисовывалась вполне определенная.

Но — не помню. Ничегошеньки не помню…

— Ты так мило смущаешься… — Берта зевнула, перевернулась на бок и хитро глянула на меня через растрепавшиеся пряди волос.

— Нет! — горестно простонал я, но в голове уже мелькнуло смутное воспоминание о чем-то теплом, мягком и одновременно упругом, ритмично раскачивавшемся перед самым лицом. — Только не это!

— Да-да, — подтвердила девушка и передала мне кувшин.

— Бесов праздник! — выругался я и хлебнул воды.

— Не волнуйся, ты был хорош, — уверила меня циркачка и завлекательно провела кончиками пальцев по ареолу незамедлительно напрягшегося соска, — и я, пожалуй, не откажусь от повторения…

— Боюсь, ничего не получится. Просто не в состоянии.

— Глупости говоришь! Конечно, получится!

Берта с головой скользнула под одеяло, и через какое-то время я с удивлением понял: и действительно, получится. Еще как получится!

Так оно и вышло. Впрочем, моей заслуги в том не было ни малейшей. Так — рядом полежал. И отбитые ребра ломило, и голова с похмелья раскалывалась.

Потом мы обнялись, и уткнувшаяся мне в плечо девушка неожиданно спросила:

— Я чудовище, да?

— С чего бы это? — взъерошил я ей волосы.

— Марка только захватили, и сразу к тебе в койку прыгнула.

— Можно подумать, не этого с самого начала добивалась, — вздохнул я. — Только не говори, что ты его любила. Не поверю.

— А если скажу, что тебя люблю, поверишь?

— Я вообще не из доверчивых, если не заметила.

— Подлец, — рассмеялась циркачка и смахнула заблестевшую в уголке глаза слезинку. — Марк мне нравился, он был хороший. А я его бросила.

— Вот поэтому я и говорил, что романы с коллегами до добра не доведут. А ты не верила.

— И что теперь делать? Мне и с лицом-то напасти много, а еще совесть покоя не дает…

— Либо ты научишься прощать себя, либо сгоришь.

— Ну себя простить не проблема!

— Ошибаешься, — возразил я. — Простить можно кого-то другого, а на свои недостатки обычно просто закрывают глаза. Не замечают их и живут дальше, искренне недоумевая, почему так противно просыпаться по утрам. Прощать себя — мерзко и больно. Отвратительно. Слишком большие ожидания, слишком высоко поднята планка. Разочаруешь окружающих — и лишь посмеешься над ними. Разочаруешь самого себя — и хоть в петлю лезь. А ведь никто из нас не совершенен, никто из нас не всемогущ. Попытайся простить себя и жить в мире, вот мой совет.

— Так можно оправдать любую подлость.

— Я не призываю ничего оправдывать. Просто подумай над моими словами.

— Ты уже оказывался в таких ситуациях?

— Нет, разумеется. До тебя я с сослуживцами не спал.

— Иди ты! — пихнула меня Берта. — Тебе приходилось терять напарников?

— Разумеется, — вздохнул я.

— И как?

— Стараюсь не вспоминать.

— Прости.

— Да нет, ерунда. — Я вылез из-под одеяла и начал собирать разбросанную по комнате одежду. — У меня был товарищ, вместе Лемское поле прошли. Да и потом не один год в Тайной службе бок о бок отпахали. А зарезали его глупо, почти случайно. И знаешь — я ведь о нем почти не вспоминал. Просто не мог. Ладно, не бери в голову — жизнь продолжается.

— Жизнь продолжается. — Берта прикоснулась к уподобившемуся мраморному изваянию лицу, и на глазах у нее навернулись слезы.

— А вот жалеть себя точно не стоит. Не переживай, мы обязательно что-нибудь придумаем.

Пустые слова — кто знает, что чернокнижник с ней сотворил? — но не молчать же. Молчать точно нельзя.

— Если раздобыть грим, мы могли бы не ждать, пока сойдут синяки.

— Посмотри в шкафу, — подсказал я, любуясь