Княжна из трущоб. Пропавшая наследница - Рина Вергина

— По рукам, — я смогла улыбнуться. Как мне кажется, вполне мило, без оскала.

— Что ж, раз с этим вопросом решили… — Андрей внимательно посмотрел на меня.

Улыбка вновь сползла с моих губ. Я хмуро наблюдала за ним.

Неужели опять целоваться полезет? Или того хуже, сразу к делу приступит. Зачем ему щадить мои чувства? Это не по-деловому.

Граф же поднялся и спокойно произнёс:

— Ксения Алексеевна. Завтра на рассвете я уезжаю в Петербург. Поэтому не стану вас беспокоить своим присутствием. Понимаю, нам нужно время привыкнуть друг к другу и совсем не хочу принуждать вас к близости.

Он достал и положил на кровать небольшой футляр.

— Это мой свадебный подарок.

После чего пожелал мне доброй ночи и вышел из комнаты.

Я взяла футляр и раскрыла его. На бархатной подложке лежало ожерелье — тонкая цепочка, а на ней сапфир в обрамлении мелких бриллиантов. Камень переливался в свете свечей глубоким синим светом.

Я с восхищением погладила камни.

Потом задумчиво посмотрела на закрывшуюся за графом дверь. Не совсем понимая, что испытываю. Облегчение или капельку сожаления, что брачная ночь оказалась совсем не такой, какой ей положено быть.

ГЛАВА 36

После отъезда Андрея погода безнадежно испортилась и зарядили дожди. Возможно, именно эта сырая, промозглая погода или осознание выполненного долга так подействовали на дедушку, но он заметно ослаб.

Теперь я всё чаще кормила его с ложечки. Уговаривала выпить бульон или травяной отвар. Иногда он открывал глаза, смотрел на меня вполне осмысленно. А через час уже бредил и разговаривал с людьми, которых давно не было в живых.

Несколько раз он назвал меня Лизой.

— Доченька… — шептал он, и я сжимала его руку, не зная, что ответить.

Каждый такой момент тяжело отдавался в груди. Внутри всё сжималось от беспомощности. Возможности медицины были ограничены и все сводилось к тому, что приходилось уповать на милость божью.

Вся эта ситуация меня угнетала. Я вежливо отказалась от нескольких приглашений на чаепития и вечера. Сейчас мне было не до светских улыбок и пустых разговоров.

Однажды после полудня из Покровского прибыл курьер с документами. Я велела его обогреть, накормить после дороги, а потом пригласить в кабинет.

С тех пор как дедушка слег, я всё чаще наведывалась в его кабинет. Садилась в его кресло, перебирала бумаги, вникала в цифры. Это было единственное место, где я чувствовала себя нужной.

Вот и сейчас я взяла пакет с документами, развязала тесёмки и принялась изучать.

Отчёт за месяц по ткацкой и красильне. Ведомости по суконному. Счёт от поставщика шерсти просроченный, с пометкой «повторное уведомление». И отдельно, на листке — донесение о браке.

Большая партия ситца вышла с браком по окраске — цвет лёг неровно, с разводами. Продать её можно было теперь только за бесценок.

Убытки росли.

Я отложила бумаги и потёрла переносицу. В дверь постучали. Вошёл тот самый курьер с Покровского.

— Присаживайтесь, — сказала я, указывая на стул. — Расскажите, что там у вас происходит.

Мужик неловко сел на краешек и начал говорить. Чем дальше он рассказывал, тем тяжелее мне становилось на душе.

Оказалось, что перед свадьбой дедушка, ещё будучи в относительном здравии, распорядился уволить Михаила Баранова. А через несколько дней уволился и его отец, Егор Савельевич.

— А кто сейчас управляет мануфактурами? — спросила я.

— Так Захар Петрович, — мужик пожал плечами. — Из бывших мастеров. Толковый, но… без хозяйской руки не тянет. Боязно ему решения принимать.

Я отпустила мужика и долго сидела в кабинете, глядя на мокрое окно.

Посоветоваться было не с кем.

Дедушка лежал и безучастно смотрел в потолок. Андрей был в Петербурге, и даже если написать, я заранее знала ответ. Он скажет то, что говорил с самого начала – распустить мануфактур, продать станки и не тратить сил на убыточное.

И сейчас, чего уж там, это звучало разумно.

Андрей назначил мне содержание. Приличное — на год хватит и ещё останется. Можно было бы спокойно жить, ездить по гостям, шить новые платья и не думать о убытках, браке и просроченных счетах.

Зачем я вообще за это цепляюсь?

Но что-то внутри не позволяло сдаться. Эти мануфактуры были делом всей жизни дедушки. Рода Оболенских. И теперь — моим.

Я не хотела быть просто красивой женой при богатом муже. Хотела сама что-то решать. Хотела попробовать ту свою безумную идею, которую даже вслух не решалась произнести.

Я просто хотела сама из себя что-то представлять. Что бы дедушка гордился. И отец…

Я закрыла папку. Завтра. Я подумаю об этом завтра.

Но завтра стало только все намного хуже.

К вечеру прибыл гонец из Покровского. Я сразу поняла, что случилось что-то плохое. Лицо гонца было белым как мел.

— Барыня... На красильне пожар.

У меня похолодели пальцы.

— Пострадал кто-нибудь?

— Нет. Всех вывели. Господь уберёг.

Я медленно опустилась в кресло.

— Большой ущерб?

Гонец отвёл взгляд.

— Половина здания выгорела.

Я замерла, переваривая услышанное.

— Отчего начался пожар?

— Говорят... поджог, — Он шумно сглотнул. — исправник уездный приезжал. Нашли следы масла возле задней стены. Да и загорелось сразу в двух местах.

Пальцы сами собой выбили дробь по подлокотнику. В голове сразу закрутилось — кому это выгодно? Михаил, которого уволили? Егор Савельевич, ушедший в обиде? Кто-то из рабочих?

Или...

Андрей говорил, что хочет закрыть ткацкую и красильню. Решил таким макаром заставить меня отступить?

Неприятная мысль уколола.

Но выход у меня сейчас только один. Поехать в Покровское и увидеть все своими глазами.

ГЛАВА 37

Я сказала об этом дедушке на следующее утро. Умолчала о пожаре, чтобы не волновать его. Просто сказала, что хочу взглянуть на мануфактуры и поговорить с новым управляющим.

— Хорошо, — хрипло ответил Николай Петрович. — Езжай. Но полагайся во всём на Андрея.

— Конечно, — согласилась я. Хотя сама была другого мнения.

Где он, Андрей? В Петербурге. У него свои планы. Да и жизнь своя, с моей почти не связанная. Но дедушке знать об этом совсем не обязательно.

— Но может быть, мне лучше остаться? — я всё же беспокоилась.

Рядом с дедушкой будет опытная сиделка — Агафья Никитична. Она уже прислуживала князю во время прошлого приступа. Но всё же