Истинная ведьма - Евгения Ломанова

нас выросла. Все понимали — ежели с одной из нас чего случится, всем остальным тоже житья не будет. Кому нищеброд в родственниках нужен? А про любовь и думать нечего. Байки все это, да песенки. Я вот была в том твердо уверена. Может и мало годков прожила, да только нигде еще не видела — любови этой. А вот голод очень даже хорошо. Всю жизнь почитай под руку проходили.

Плакала сестричка моя, да ослушаться не осмелилась. Мы крепко друг за дружку держались, так три березки из одного комелька, выросли.

Только поздно уже было.

Про симпатию, как-то парни прознали. На нас многие поглядывали. Пастуха того задирать начали. А немного погодя и вовсе чуть до смерти не забили. И девки всполошились. Обидно им, что из-за нас да такой сыр-бор, аж парни передрались. Да и из-за пастуха тоже ревновали, на него многие заглядывались, да мамки не пускали.

За пастуха люди в его деревни заступились. Пришли к нам с жалобой. Тут уж вся деревня поднялась и чуть с ними не передрались. Повод-то каждый найдет. Все грехи старые припомнили. А как им не быть? Все выживали, как умели. Нет-нет, да кто-то кого-то где-то опередил, в чем-то обошел, а значит и обделил. Хоть ягоды вперед собрал, а уже кого-то голодным оставил.

И все из-за нас… Как озверели люди. Все против нас. И бежать схорониться некуда. В лесу долго не проживешь. И там и там сожрут. Страшно то было. Сбились мы, сестрички за меня цепляются, трясутся да плачут.

Тогда-то наставница моя и появилась.

Прознала как-то, али случайно поблизости оказалась. Не ведаю.

— Пошто девченок задираете? — прозвучал ее голос, и толпа замолчала.

Словно водой студеной на полыхающий огонь плеснули.

— Здрава будь, Дарина, — староста вперед выступил.

— И вам не хворать. Чего гай подняли, спрашиваю, через гору вас слыхать?

Хоть охолонули немного, да еще не до конца, люди. Снова нас полоскать начали. Да такого наплели! Во всех бедах мы почитай виноватые. И юбками мы перед всяким метем, без стыда, и у кузнеца дочки прыщ на носу перед сватовством вскочил, тоже мы виноваты.

— Смотрю без дела вы маетесь, — выслушала ведьма, как нас грязью поливали. — Накинулись на сирот, стыда не помните.

Никому такие слова не понравились, только то ж ведьма сказала — кто ж ей возразит. Но староста все же ответил:

— То наши дела, тебя не касаемы. Ты по делу пришла?

— Не касаемы, говоришь? А приключится хворь, али нежить кого заест, так сразу в родню запишите?

Тут возразить никто не мог. Глаза прячут, мнутся. Боялись ее. Чего там скрывать и я боялась. Вроде бы и лечила она и защиту нам давала, да шепотом про нее такие страсти рассказывали, что и заснуть порой было страшно, наслушавшись. Хоть и рано повзрослели мы, да все одно дети. А непонятное оно завсегда больше всего пугает.

— Мало им сиротами жить-бедовать на свете белом, еще и вы накинулись. Защитить некому, так значит и можно?

— Дарина… — все же подал голос староста, только она ему говорить не дала:

— Что, Дарина? Правда глаза колет? Своих недорослей женихов лучше к порядку призовите. Да девок разуму поучите. С завистью своей чуть до смертоубийства не дошло! Проклятья на землю вашу хотите?

— Верно, верно она говорит! — тут и соседи кивать, да поддакивать начали.

И наши хоть исподлобья зыркали, но перечить не посмели. Хоть и кончилось все без смертоубийства, да только я все равно себя не спокойно чувствовала.

С того дня, нас вроде как сторониться стали. И я поняла, что скоро опять что-то приключится, обязательно. В прошлый раз свезло, да вот в следующий что будет?

А еще через пару дней младшенькая домой прибежала вся в слезах. Коса растрепана, сарафан надорван. Захлебываясь рассказала, что схватил ее кто-то, да потащил. Только она так визжать и выворачиваться стала, что он ее не удержал. Она и дала стрекоча, как только почуяла, что хватка ослабла.

Это был предел. Лучше бы затоптали насмерть, чем позорить. Но у кого-то уже в голове мысля поганая завелась, теперь не выйдет. Со страху только на большее преступление толкнет.

На ночь мы заперлись, спать боялись. Вроде ходил кто-то возле, но обошлось. Только ясно стало, что это до поры, до времени. И что делать? К старосте бежать? А что он сделает? И так еле людей сдерживает. Только за ради нас против всего общества он не пойдет. Ему тут всякий родственник, а мы кто? Мы тоже, да ныне хуже, чем чужие.

По улице стало не пройти. Раньше все здоровались, словом ласковым привечали, тепереча отворачиваются, через одного. Парни вслед гогочут, девки чуть не плюют.

Чуяло мое сердечко снова беда грядет. Ночи одной еще нам не пережить. Ежели не убьют, то что похуже сделают и мы сами от позора в реку кинемся. За себя страшно было, а за сестренок так и вовсе.

Дело к сумеркам и тут решилась я. Прям пятки горели, мочи нет — бежать надо.

— Возьмите, — говорю сестренкам, — во что потеплее одеться и веревку покрепче. Да пошли отсюда.

— Куда, сестра? — захлопала глазенками младшенькая. — Ночь скоро.

Средняя и так, сама не своя ходила, молчком, глаз от земли не поднимала, вину на саму себя возвела, даже плакала только украдкой, когда думала не слышим мы. А тут бросила на меня один взгляд, да и пошла из ларя наши зимние одежки доставать. На дворе осень, ночи уже студеные. Смекнула видать и она, что нельзя нам оставаться тут.

Одно место было куда нам бечь. Ну, мы и побежали. Выскользнули, до леса рукой подать. Время вечернее, снедают все по домам, тишина кругом.

В лес вошли, насколько смогли подальше, там только запалили огня.

— На дерево лезьте, да веревкой обвяжитесь, чтоб не свалиться, — велела я сестрам.

— А ты? — слезы еле сдерживая младшая спросила.

— К ведьме пойду. Попрошусь в ученицы.

— Не ходи! — средняя за руку меня схватила. — Это я во всем виновата. Мне и отвечать.

— Делай, что старшие говорят.

— Да как же ты, Яринушка! Ведьмой решила стать? Это ж все равно что живой себя в землю закопать! Думаешь я не понимаю?

— А по мне так лучше к ней, чем так жить! Понимаешь? А то что нас не так дак эдак, но со свету сживут, тоже понимаешь? Зато я сильной стану. Защитить смогу.