Истинная ведьма - Евгения Ломанова

Десяток слов за все время только и сказал, мне рот завязал. Опасался небось, что я его словами тайными заворожу. Зыркал только глазищами своими черными. Тревожно мне от этого становилось.

Нет, страху не было. Я ж наивная думала — правда за мной, так чего бояться? Да и амулеты черные я с него сняла. Больше ничего сделать не успела, да то не беда. Он молодой и сильный, сам справится и от напасти избавится, только дольше. И на это надежа моя была, что проясниться взор у князя, поймет кто ему враг, своим умом дойдет.

Но взглядами своими он меня изводил. Особенно по ночам, когда у костра сидели, время коротали в отдыхе. Чуть не сильнее огня он меня ими жег. Думал может, что я не замечаю?

А еще когда кормил, да поил меня. Опасаясь, предупредил, прежде чем кляп убрать, что ежели словечко скажу, больше кормить меня он не будет. Я кивнула. Поверил. Рук только не развязал. Не побрезговал, баклагу свою поднес мне к устам, дал напиться вволю. А потом и хлебом покормил.

Я глупая, сначала решила — чего мне бояться, глаз не отводила. Да только, чудно так все вышло. Он на меня смотрит. Я на него. Поднесет кусок — кусну. Дерзко смотрела, ведьма я аль нет? Только и он очей не прятал. Черные, как омут, утонуть можно. Жарко даже стало. Сердечко холодное затрепетало будто. Чую щас щеки жаром запылают. Вот срамота!

После этого, я зареклась с ним в гляделки эти играть. Только под ноги и по сторонам смотрела, будто нету его. Только как чутье-то обмануть? Чудно и тревожно. Не слишком ли часто князь на меня поглядывал? Может чего задумал? Так и гадала о том всю дорогу.

Хороша вотчина князя, ничего не скажешь. Оплот вокруг надежный, рати на башенках, терем княжий большой, с дали видать, да и городишко вокруг него. Хорошо тут людям, вот и набежали под руку надежную.

Только во двор конь ступил, из хором выскочила молодая боярыня. Сразу я поняла, что это невеста его и есть. Так спешила она, что в чем была в теплой горнице, в том и на улицу кинулась. Мамки-няньки за ней бегут, причитают, платки пуховые, да шубу за ней волокут.

Таких красавиц мне видеть не приходилось. Вся она будто светом наполненная, да такая гладенькая, да ладненькая, что и не описать. Чего не возьми — очи ясные, бровки в разлет, щечки кровь с молоком, губки алые, коса золотая ниже пояса, ручки белые, да нежные. Спереди заглядишься, сзади залюбуешься.

И кинулась она на грудь князю, в очах ясных слезы. Всякому видно — извелась девка в тоске и тревоге.

— Друг ты мой сердечный! Вернулся! Я глаз не сомкнула, за тебя тревожась. Ратей во все концы разослала, а от них не весточки. Сердечко бьется, чует беду, нет мне покоя.

— Будет тебе, будет, Василисушка. Разве не видишь, что зря полошилась? Жив-здоров я. Вернулся вот.

— Вижу, — улыбнулась она сквозь слезы. — Без тебя и днем темно было. А теперь вот просветлело в раз.

— Ну хватит тебе. Люди смотрят.

Гляжу на них и диву даюсь. Пара конечно красивая — глаз не оторвать. И он и она друг другу под стать. Только князь будто не слишком обрадовался встрече долгожданной. С чего бы? Какое ему дело, что люди смотрят? На то он и князь. Кто для него смерды, да челядь?

— Устал ты, вижу. Пойдем скорее в горенку. Напою, накормлю, да почивать уложу. Измаялся ты совсем, друг мой сердечный.

Спорить с тем он не стал. Но допреж, малому служке на меня кивнул:

— Запереть, — сказал. И добавил: — В кладовой. Покормить не забудьте.

О, как. Я виду конечно не подала, но слышать такое было радостно. Ведь ежели в кладовой, то и в теплой половине. А вот если бы в “холодную” велел, то дело было бы совсем плохо. Значит недолго мне осталось, все уже решил князь и слушать меня не станет.

— Кто это, Воронеюшка? — не стерпела и полюбопытствовала Василиса.

Как на диковинку она на меня смотрела, но без злобы или опасения.

— Не твоего ума дело. Зазябла ты, пойдем.

Рано я обрадовалась. Малой скорый, да сноровистый. В кладовой клети меня запер. А потом вернулся, с рук веревку срезал, только я и вздохнуть не успела, руки-то в кровь стерла, заледеневшей пенькой, да затекли совсем, а он на них железные наручи с цепью замкнул уже. Да цепи не простые, а заговоренные. Только после этого он и кляп с меня срезал и со мной заговорил.

— Ты кто ж такая будешь-то? То что ведьма я и так вижу, а вот из каковских?

— А ты нас всех на перечет знаешь?

— Всех не всех, но видать приходилось. Одна мне жизнь спасла. Отпустил князь домой, мамоньку старую проведать. Крыша у ней в доме совсем прохудилась. Понесла меня нелегкая в лес за дранкой, пожалел денежку. В нору провалился, да ногу-то и сломал. Думал помру там. Она меня нашла, да вылечила. Колюжная ее люди звали, слыхала ли?

— Слыхала. Соседки мы с ней.

— Соседки? Ты не Ярина часом?

— Она и есть.

— Вот оно как. Ну добро. Ты сильно-то не переживай. Ежели провинилась перед князем в чем, гордость поумерь, да повинись сама. Он у нас строгий, но справедливый. То все знают и вельми его за то уважают. Потому как для него что боярин, что простой человек — все едино.

Отогрелась, поела, да поспала в волю. Скучно хоть песни пой, али сказки складывай. Да не до пения мне было. Оковы свои все обсмотрела. Диковинка же редкая, раз ведьму сдержать могут. Знаки на них были мне незнакомые, все их я крепко запомнила, чтоб потом с Васей поделиться. Кто знает, что за ведовство такое, может и сгодиться когда.

Парень тот, Митька звали, приходил меня кормить, болтун тот еще, но я и ему уже рада была. Все князя нахваливал, как купец худую холстину. И тут он хорош и тут пригож. А невеста его так и вовсе лебедь, а не девица. Добрая, да красавица писаная, каких на всем белом свете не сыскать.

— А чего ж она в доме