Код Ордела - Александра Европейцева

наследника вкус странный. Ему подавай тихую гавань, а не бурю. Хотя, сдается мне, — она многозначительно посмотрела на Агес, — тишина ему тоже скоро бы наскучила. Такие мужчины всегда ищут то, чего у них нет.

И, громко рассмеявшись, она потянула Агес дальше, к прилавку со сладостями.

Мысль, зацепившись за слова Киары о вечных спорах, не отпускала Агес всю дорогу до жилого модуля. Она молча сидела на платформе и смотрела на проплывающие внизу огни города. Этот шум, эти вечные дебаты, эта потребность отстаивать свое мнение с пеной у рта — все это было неотъемлемой частью ордельской жизни. И все это было ей так чуждо.

Вернувшись к себе, она отдала мысленную команду «Хранителю» приглушить свет и подойти к узкому иллюминатору. За стеклом, искаженным полем «Песчаной Вуали», лежала безмолвная пустыня, окрашенная лунным светом в серебристо-сизые тона. Тишина. Та самая, которую, по словам Киары, искал Нами.

И вдруг, в этой тишине, ее с невероятной силой накрыла волна воспоминаний. Не о Гаваарде вообще, а об отце. О Шебаде.

Он приходил домой поздно, всегда уставший, часто — раздраженный. Его тяжелые шаги гулко отдавались в полированных коридорах их резиденции. Он был как натянутая струна, готовая лопнуть.

Агес, тогда еще совсем девочка, замирала у себя в комнате, услышав его голос. Он был низким, властным, и в нем всегда слышалась сталь. Он мог одним тоном, без повышения голоса, заставить трепетать опытных менеджеров и закаленных инженеров.

Но потом он входил в мамины покои.

И там происходило чудо, которое Агес наблюдала, затаив дыхание, из-за полуоткрытой двери. Лерамина никогда не спорила с ним. Никогда. Она не бросалась ему навстречу с вопросами, не требовала немедленно рассказать о дне. Она просто поднимала на него свои спокойные, умные глаза и улыбалась. Тихой, мягкой улыбкой, а потом подавала ему чашку ароматного травяного отвара, который сама же и готовила, вопреки протоколу, не доверяя это автоматонам. И говорила что-то простое. О новом сорте орхидеи, расцветшей в саду. О забавной фразе, которую случайно обронила Агес. О книге, которую она читала.

И напряжение медленно, капля за каплей, уходило из его плеч. Суровые складки на лице разглаживались. Он не сразу, но начинал отвечать. Сначала односложно. Потом все больше. И вот он уже сам, без всяких вопросов, рассказывал о проблеме с поставками, о глупом упрямстве партнера.

Лерамина слушала. Молча. Лишь иногда кивая. А потом, как бы между прочим, она роняла фразу. Всего одну. Но она всегда была точной, как луч лазера. Она не опровергала его, не доказывала свою правоту. Она просто предлагала иной угол зрения. Мягко. Ненавязчиво. Как будто это он сам до этого додумался.

«Может быть, Карведельский синдикат просто боится потерять лицо? Ведь если они пойдут на уступки сразу, это будет выглядеть как слабость».

И Шебад, уже расслабленный, с чашкой в руках, задумывался. Он мог сначала отмахнуться, но зерно было посеяно. На следующий день Агес слышала, как он в рабочем кабинете, уже другим тоном, отдавал распоряжение: «Предложите им альтернативные условия, которые позволят сохранить видимость их победы».

Мама никогда не настаивала. Она проводила тонкую дипломатическую миссию в стенах собственного дома. И всегда побеждала. Потому что ее победа была не в том, чтобы сломить волю отца, а в том, чтобы направить ее в нужное, разумное русло. Она меняла его мнение, не задевая его гордости. Она была тихим, но несокрушимым противовесом его буре.

А здесь, в Орделе... Здесь девушки были другими. Яркими, громкими, уверенными. Они спорили наравне с мужчинами, отстаивали свою правоту с горящими глазами, не боялись показаться навязчивыми или дерзкими. Тали, Киара... они были прекрасны. Но их способ был похож на лобовую атаку. Иногда он срабатывал. А иногда — приводил к тому, что такие, как Нами, уставшие от «шума», разворачивались и уходили.

Агес сжала ладони. Она не хотела ни так, ни этак. Она не хотела быть тихой гаваардской мышью, прячущейся в норке, чье мнение ничего не стоило. Но она и не могла стать огненной, спорщицей, которая ломала стены напролом. Это было не в ее природе. Ее оружием всегда был ум, а не голос. Терпение, а не напор.

«Как же тогда? — мучительно думала она, глядя на свое отражение в темном стекле окна. — Как говорить честно, не спрятавшись за маской покорности, но и не превращая каждый разговор в поле боя?»

Она не знала ответа. В ее мире были только две модели: полное подчинение или открытое противостояние. Мама нашла свой, третий путь, но он был возможен лишь в тени могущества отца, в пространстве, которое он ей предоставил. Здесь, в Орделе, где все были равны перед лицом пустыни и общего труда, этот изящный, сложный танец казался невозможным.

Честно. Она хотела быть честной. Не скрывать своих мыслей, не притворяться беспомощной, но и не давить, не требовать, не спорить ради самого спора. Но как это — быть честной, не вступая в конфликт? Как показать свою силу, не демонстрируя ее?

Она провела пальцами по холодному стеклу. За ним лежал огромный, непонятный мир, живущий по своим суровым и прямым законам. И она, с ее гаваардской душой, воспитанной на полутонах и тихих компромиссах, все еще не могла найти в нем свое место. Она могла чинить их машины, учить их язык, даже подшучивать над их начальником. Но чтобы по-настоящему быть среди них, чтобы быть услышанной так, как того хотела ее душа, — для этого ей предстояло найти свой, единственный и неповторимый, еще не существующий способ.

В этот момент в виске мягко прозвучал сигнал «Хранителя».

«Агес, вас ожидают в атриуме».

Девушка нахмурилась. В такой час? Это могла быть только Тали. Наверняка у подруги снова возникла какая-то невероятная идея, требующая немедленного обсуждения, или она просто заскучала. С легким вздохом обречения, но и с тайным облегчением — болтовня с Тали была куда предпочтительнее круговорота собственных мыслей, — Агес наспех поправила волосы и вышла из комнаты.

Спускаясь по изогнутой лестнице, она уже готовилась услышать звонкий голос и увидеть знакомую улыбку. Но атриум был погружен в ночную тишину, нарушаемую лишь мерным шуршанием систем жизнеобеспечения. И в этом безмолвии, в самом центре зала, стоял он.

Нами. В темной куртке, он казался неотъемлемой частью ночи, пришедшей в город. Рядом, свернувшись у его ног пушистым огненным кольцом, лежала Зори. Алые глаза лисы мгновенно нашли Агес, и хвост-веер чуть шевельнулся, издавая легкий, шелковистый шорох.

Сердце Агес провалилось куда-то в пятки, а ноги на мгновение стали ватными.