Код Ордела - Александра Европейцева

насос в этот раз работал громче. Возможно, они потревожили ее. Агес, помогая Нами закрепить трубку, нечаянно задела край ее панциря. Песок под ними был теплее, а дыхание животного — более прерывистым.

И когда бурдюк был уже почти наполовину полон, огромный карамельник внезапно пошевелился.

Сначала это был лишь глубокий, клокочущий вздох. Потом его массивный бок вздыбился, заставив песок осыпаться с панциря. Крошечные глазки-бусинки под полупрозрачным щитком приоткрылись, и из них брызнул тусклый, желтоватый свет, полный сонного недовольства.

Нами мгновенно выключил насос, его пальцы стали разъединять защелки.

— Отходи, — его голос прозвучал не громче шелеста песка, но в нем впервые зазвенела сталь. — Медленно.

Но было уже поздно.

Карамельник, почувствовав инородный предмет на своем боку, издал низкий, вибрирующий гудок, больше похожий на звук огромного духового инструмента. Это был вопросительный и крайне недовольный сигнал.

И этот звук, густой и низкочастотный, пронесся по спящему стаду, как камень, брошенный в воду.

Одну за другой, исполинские твари стали шевелиться. Десятки желтых огоньков зажглись в темноте. Сопение сменилось нарастающим гулом пробуждающегося недовольства. Песок затрясся под ногами, словно при начале землетрясения.

Зори, стоявшая на страже, издала резкий, предупреждающий визг.

Нами рванул трубку, едва успевая свернуть аппарат. Он схватил почти полный бурдюк и толкнул Агес в спину.

— Беги! К скалам!

Агес, не помня себя от страха, рванула с места, обжигая легкие холодным ночным воздухом. Позади нарастал гул, словно просыпался не стадо животных, а сама пустыня. Песок, казавшийся таким мягким, теперь предательски цеплялся за сапоги.

Они неслись к черному силуэту скал, и Агес впервые в жизни по-настоящему почувствовала, что значит «бежать, не чувствуя ног». Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Она не оглядывалась, боялась, что увидит гигантскую тень, нависшую над ней.

Зори металась рядом, ее огненный хвост яростно взметался, освещая им путь на секунды. Вот и скалы. Нами, не сбавляя хода, втянул ее в узкую расщелину, куда вряд ли пролез бы человек покрупнее. Они втиснулись в холодный каменный карман, и Агес, наконец, обернулась.

Стадо не преследовало их. Исполины, поднявшись, переговаривались друг с другом низкими, ворчливыми гудками, медленно переминались с ноги на ногу, а потом, кажется, начали укладываться обратно. Опасность миновала так же внезапно, как и возникла.

И тут, в гробовой тишине их укрытия, Агес услышала странный звук. Сначала тихое, сдавленное похрюкивание. Потом — низкий, грудной смех. Она повернулась к Нами.

Он стоял, прислонившись лбом к холодному камню, и его плечи тряслись. Он смеялся от всей души, и на его смуглом лице, освещенном щелью между скал, был написан чистый, неподдельный восторг. Восторг человека, который только что играючи вышел из смертельно опасной ситуации и получил от этого колоссальное удовольствие.

В Агес что-то сорвалось. Весь ее страх, все напряжение последних минут выплеснулось наружу. Она с силой ткнула его кулаком в плечо.

— Это не смешно! — ее голос дрожал от ярости и остаточного адреналина. — Мы едва не погибли! Их же десятки! Они могли нас раздавить!

Нами перевел дух, его смех стих, но в фиолетовых глазах по-прежнему плясали веселые чертики. Он повернулся к ней, все еще улыбаясь до ушей.

— Они сонные и медленные, как валуны. Раздавить — это не про них, — он фыркнул. — А затоптать по неосторожности... могут. Но мы же убежали!

— Какая разница! — прошипела Агес, все еще не в силах успокоиться.

Нами посмотрел на нее, и его улыбка стала чуть мягче, но не исчезла. Он покачал головой, в его взгляде читалось какое-то странное, почти отеческое снисхождение.

— Агес, — произнес он, и в его голосе снова прозвучала знакомая ей по пустыне усталость от чужих условностей. — Не будь такой занудой.

Он потянулся к брошенному у ее ног бурдюку и встряхнул его. Внутри плеснулась густая, золотистая жидкость.

— И ради такого... — он добавил уже почти шепотом, и его взгляд снова стал серьезным, — можно и побегать.

— Это что, какое-то целебное снадобье? Топливо? Яд?

Он посмотрел на нее, и на его лице мелькнуло легкое удивление, будто ответ лежал на поверхности.

— Для десерта, — произнес он просто, как о чем-то само собой разумеющемся.

В голове у Агес что-то щелкнуло. Словно перегорел предохранитель, сдерживавший бурю. Она забыла о том, что она гаваардка, забыла о манерах. Впервые в жизни у нее возникло ясное, кристально чистое, почти примитивное желание. Желание поднять с земли увесистый камень и со всей силы ударить им по этой ухмыляющейся, самодовольной голове.

— Для... десерта? — повторила она, и каждый слог давался ей с трудом, словно она давила ими стекло. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалась неподдельная, животная ярость. — Ты... ты чуть не угробил нас... ради десерта?

Ее пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она видела, как Зори, уловив ее тон, насторожилась и прижала уши. Но Агес было все равно. В этот момент она готова была растерзать их обоих.

Нами фыркнул. Не злобно, не насмешливо, а с какой-то снисходительной уверенностью знатока, которого не понимает несведущий. Его фиолетовые глаза, все еще светившиеся азартом, смотрели на нее с вызовом.

— Вот когда попробуешь «Слезу карамельника», — произнес он, и в его голосе снова зазвучали те же нотки, что и при слове «десерт» — почти благоговейные, — уже так возмущаться не станешь. Обещаю.

Он сказал это с такой непоколебимой уверенностью, что ярость в Агес не утихла, а достигла новой, ледяной точки кипения. Она больше не хотела его бить. Ей хотелось повернуться и уйти. Но она не могла. В кромешной тьме пустыни только этот безумец знал дорогу назад.

Она резко развернулась к нему спиной, упираясь взглядом в черный камень расщелины. Дышала она тяжело и прерывисто, пытаясь загнать обратно дрожь, что пробегала по ее спине.

— Отвези меня обратно, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. — Сейчас же.

— Ладно, хватит дуться, — его голос прозвучал прямо за ее спиной, гораздо ближе, чем она ожидала. В нем не было ни раздражения, ни насмешки. Скорее... усталое понимание. — Я бы никогда не сделал того, что могло бы по-настоящему причинить вред. Ни тебе, ни... — он сделал крошечную паузу, — ни другим моим друзьям.

Слово «друзья», сказанное так просто, задело в ней какую-то новую струну. Она не оборачивалась, но ее спина чуть разогнулась.

— Помню, мы с Киарой, — продолжал он, и в его тоне появилась теплая, ностальгическая нотка, — как-то раз решили прокатиться на спине у старого борнзеля, который пасся на окраине. Все нам говорили — не надо, он старый, вредный. А мы... мы подкрались к нему