Цин-Цин - Александр Науменко

в его глазах медленно угасал, сменяясь бесконечной, всепоглощающей усталостью. Он вдруг показался Цин-Цин очень старым. Она заметила, как глубоки стали морщины у его глаз, как поседели его виски. И королева… её мать, всегда такая сияющая и гордая, теперь была похожа на увядший цветок. Девятьсот лет отцу, восемьсот матери. Долгая жизнь, наполненная потерями.

Цин-Цин вспомнила близких. Старший сын, Айран, надежда и гордость отца, идеальный наследник, которого завалило лавиной в горах около шестисот лет назад. Его тело так и не нашли, чтобы предать земле по обычаю. Вторая, Инезия, резвая и смелая девочка, разорванная степным волком в семнадцать лет. Это случилось всего восемьдесят лет назад. Третий, Григориус, умный и тихий, отравленный неизвестным ядом пятьдесят лет назад. У них осталось только трое. Она. Тиерин. Лирия. А теперь только двое. Две дочери.

Король медленно опустился в кресло и закрыл лицо руками. Его плечи содрогнулись. Цин-Цин стояла, ожидая приговора, но чувствовала себя отвратительно. Почему они смотрят на неё так? Словно это она чудовище. Словно она наслаждалась этим. Он пытался убить её. Он убил её людей. Почему никто не утешает её? Почему никто не спросит, каково ей было сражаться за свою жизнь, а потом смотреть в глаза брату-предателю? Они оплакивали змею, что жила в их доме, и не видели ран на душе той, кого эта змея пыталась укусить. Она крепче сжала губы, подавляя волну обиды и одиночества.

Наконец, Эларайон убрал руки от лица. Он поднял на Цин-Цин долгий, тяжёлый взгляд. В нём больше не было гнева. Только горечь, разочарование и что-то ещё, чего она не смогла прочесть. Девушка не отвела глаз, выдержав этот безмолвный поединок. Спустя, кажется, целую вечность, он отвернулся. Потом отец взял руку жены в свою, нежно поглаживая её пальцы, утешая плачущую супругу. Он сделал свой выбор. Он выбрал горе по умершему сыну, а не справедливость для живой дочери.

— Оставь нас, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, не глядя на неё.

Это было разрешение. И приговор.

Цин-Цин молча развернулась и вышла из кабинета. За массивной дубовой дверью её ждала Элира, её верная служанка, дочь наставницы Эларии. Лицо молодой эльфийки было бледным, глаза — красными от слёз. Но она ничего не сказала, лишь низко поклонилась.

— Проводи меня в мои покои, — приказала Цин-Цин не дрогнувшим голосом. — И распорядись, чтобы принесли горячей воды. Мне нужно отмыться от этого дня.

Глава 11

Шёпот грядущих перемен.

Ранним утром, когда солнце только начинало окрашивать небо в бледные оттенки розового и золотого, Цин-Цин вышла из дворца. Лёгким шагом она двинулась по мостовой из серого камня. За ней следовали четверо стражников, облачённых в броню, которая тихо позвякивала в такт их движениям. Они шли спокойно, но сдержанно, внимательно наблюдая за окружающими. Народ расступался, кланяясь и опуская головы. Прохожие смотрели на царевну с почтением и трепетом, зная, что перед ними будущая правительница.

Она сама настояла на этой прогулке. Советники отговаривали, ссылаясь на безопасность и ненужность подобных вылазок накануне столь важного события. Капитан стражи предлагал удвоить эскорт. Но Цин-Цин была непреклонна. Она не могла принять корону, не взглянув в глаза тем, кем ей предстоит править. Не просто взглянуть из окна кареты или с высоты дворцового балкона, а пройти по тем же улицам, вдохнуть тот же воздух.

В её памяти ещё были живы рассказы о временах, когда эльфийские города были едины с лесом. Когда зелёные кроны деревьев служили крышами, а улицы усылал мягкий мох. Теперь же их столица всё больше походила на человеческую крепость. И эта мысль вызывала у неё глухую, ноющую боль. Ей нужно было понять, насколько глубоко камень пророс в души её народа.

Цин-Цин направлялась к рыночной площади, желая увидеть, как живут её подданные, особенно простолюдины. Она надеялась найти что-то вдохновляющее для себя, но с каждым шагом её сердце охватывала всё большая тоска.

«Что же это происходит? Интересно, почему я раньше всего этого не замечала».

Возможно, ранее она смотрела глазами жительницы, а сейчас глазами правительницы. Что для одного норма, то для другого покажется неприемлемо.

На рыночной площади царил привычный для таких мест хаос. Продавцы выкрикивали заманчивые предложения, предлагая самые разные товары. На одном из прилавков лежали яркие фрукты с южных островов, манго, гранаты и сладкие персики. Немного дальше можно было увидеть горы пряностей, разноцветные мешочки с порошками и крупицами, источающие острые, тёплые ароматы. Кожевники продавали выдубленные шкуры редких зверей, а кузнецы выставили на обозрение свои изделия, от простых подков до искусно выкованных мечей и кинжалов.

Однако среди обычных товаров встречались и те, которые привлекали внимание другого покупателя. На одном прилавке мерцали зачарованные амулеты, обещавшие защиту от болезней и бедствий. В другом месте продавались фляги с эликсирами, способными исцелить раны или подарить временную невидимость. Мимо прошла старуха, торговавшая живыми светляками, заключёнными в стеклянные шары, которые светились мягким, тёплым светом, когда их касалась рука. А какой-то кентавр предлагал чудодейственный афродизиак, который, по его словам, поможет даже мёртвому.

Цин-Цин двинулась дальше, стараясь не обращать внимания на назойливых торговцев магическими безделушками. Её взгляд привлёк скромный прилавок в стороне от шумного центра. За ним сидел очень старый эльф, чьё лицо было изрезано морщинами, словно кора древнего дуба. Он не кричал, не зазывал покупателей. Он молча вырезал из куска светлого дерева маленькую птичку, и стружка тонкими завитками падала ему на колени. На его прилавке не было ничего кричащего: лишь несколько деревянных фигурок лесных зверей, пучки сушёных трав, источающих тонкий аромат мяты и чабреца, и маленькие глиняные горшочки с лесными ягодами.

Царевна подошла ближе. Старик поднял на неё глаза, и в них не было ни подобострастия, ни страха. Лишь вековая мудрость и тихая печаль.

— Доброго утра, дитя леса, — проскрипел он голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Редкий гость в наших каменных зарослях. Что привело тебя сюда, где воздух пахнет железом, а не сосновой смолой?

Стражники напряглись, но Цин-Цин лёгким жестом руки остановила их.

— Я хотела увидеть свой народ, — просто ответила она.

Старик усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Народ? Ты видишь лишь тени, дитя. Тени тех, кем мы когда-то были. Мы променяли шёпот деревьев на крики глашатаев, а звёздное небо, на каменные