Игра 2. Дмитрий - Tina Jay Rayder

— Нет, ты издеваешься. Только ушла — и уже вернулась. Ты вообще в реальности моргать умеешь или сразу оттуда проваливаешься?

Я села на постели — да, в замке мне, оказывается, тоже отвели комнату, очень мило, — и уставилась на Дмитрия.

Он стоял у двери, сложив руки на груди, и выглядел так, будто не спал. Что, если честно, меня не удивило. По его лицу вообще было видно, что с нормальным сном у него отношения сложные. Видимо, жизнь в роли антивируса, бывшего безумца, нынешнего помощника и вечной занозы в моей судьбе не способствует безмятежности.

— У нас проблема, — сказала я без приветствия.

— Какая по счету?

— Новые приглашения.

Все. Шутливое выражение слетело с его лица мгновенно. Он выпрямился. Даже взгляд стал другим. Четче. Холоднее.

— Подробности.

Я поднялась.

— Три адреса в реальности. Двое детей и один внутренний адрес у старого узла. Папа уже собирает людей на выезд. Мне нужно к карте. Сейчас. Стоп, нет, сначала к Часам.

Он молча развернулся ведя за собой. Его молчание звучало страшнее язвительных комментариев. Потому что, когда Дмитрий переставал быть ироничной сволочью, он становился по-настоящему опасным. И это всегда означало одно: ситуация реально хреновая.

Мы почти бежали по коридорам замка.

На этот раз я не любовалась витражами, не замечала колонн, не злилась на мрамор, не думала про пафос. Только бы быстрее. Только бы успеть. Только бы еще не поздно! Как я переводила часы, чтобы время в Игре пошло гораздо медленнее времени в реальности — даже не помню.

В тронном зале никого не было.

Вообще никого.

Только карта, уже развернутая над столом.

Как будто ждала.

Я подлетела к ней, даже не думая садиться на. И правильно — карта отозвалась сразу.

Эйра вспыхнула.

Сдвинулась.

Развернулась.

Мир памяти — Мнемозина — мерцал на прежнем месте.

Но теперь рядом с ним, чуть глубже, чуть ниже, пульсировали три крошечные точки.

Одна — яркая. Вторая — слабее. Третья...

Третья уже почти гасла.

— Нет, — выдохнула я.

— Что? — резко спросил Дмитрий.

Я ткнула пальцем в карту.

— Видишь?

Он всмотрелся. И тихо выругался. Очень нехорошо.

— Одного уже затянуло, — сказал он. — Или почти затянуло.

У меня внутри все оборвалось.

Пятнадцать минут? Какие, к черту, пятнадцать минут? Мы уже опоздали!

Глава 17. Мнемозина

Опоздали…

Какое знакомое мерзкое и сухое чувство. Выедающее внутренности понимание, что пока ты стоял, думал и боялся сделать неправильный шаг, все уже произошло. Без тебя. И теперь ты не герой, который эффектно врывается в сцену и всех спасает, а просто тот, кто не пришел вовремя.

Ненавижу это чувство.

Ненавижу, потому что от него хочется метаться. Бросаться куда-нибудь. Делать что угодно, лишь бы не стоять. А стоять как раз и приходится. Потому что если сделаешь хоть одно движение не туда — добьешь тех, кого еще можно вытащить.

Три точки на карте пульсировали тихо и жутко.

Одна — яркая. Живая. Дерганая.

Вторая — слабее. Как будто держится на честном слове.

Третья...

Третья осыпалась прямо у меня на глазах. Не исчезала сразу, но тускнела, словно медленно выгорала сама в себя.

— Нет, — повторила я уже злее. — Нет-нет-нет! Так не пойдет!

— Лиз. — Голос Дмитрия был слишком спокойным. Очень плохой знак. — Сначала слушаешь, потом психуешь.

— Я и так уже психую! Что это значит?

Он встал рядом с картой так близко, что рукав его рубашки почти коснулся моего локтя. Я это отметила автоматически и тут же мысленно на себя же шикнула. Не время, Лиз. Не сейчас. Потом будешь анализировать, почему ты замечаешь такие мелочи. Если выживешь. Если дети выживут.

— Это якоря входа. — быстро сказал Дмитрий. — Когда человека цепляет Игра, точка сначала вспыхивает на периферии. Пока сознание болтается между слоями, мы видим его здесь, на карте. Чем слабее пульс, тем глубже человека тянет в личный мир.

— А если совсем погаснет?

Он посмотрел не на меня. На тускнеющую третью точку.

— Значит, вход закрылся. И дальше мы сможем искать только уже спящего Игрока.

Очень хотелось стукнуть кулаком по столу.

Очень.

Но я не стала. Только стиснула зубы так сильно, что, кажется, чуть не стерла себе эмаль. Прекрасно. Просто великолепно. Дети едва успели открыть письмо, а мы уже наблюдаем, как одного из них засасывает куда-то так быстро, будто этот новый прекрасный мир решил сразу показать характер.

— Можно вытащить до того, как точка погаснет? — спросила я.

— Теоретически.

— Ненавижу это слово.

— И я. Но пока только так.

Я резко повернулась к нему.

— А давай-ка без теорий. Можем или нет?

Он выдержал мой взгляд.

— Можем попытаться перехватить сигнал. Не вытащить в реальность — не обольщайся, — но сорвать полное погружение и перевести в Игру, в нормальную, а не в личную ловушку — да. Если успеем.

— Как?

— Через переход.

— Какой переход?

— В Мнемозине.

Очень хорошо.

Мир памяти. Мир, который вспыхнул первым. Мир, чье откровенно странное и глупое название уже и так раздражало своей демонстративной символичностью. Будто сама Игра решила: ну давайте, дети, совсем уж в лоб намекну, куда вам следует сходить.

Я снова уставилась на карту.

— Ладно. Открывай.

— Не я.

— Ой, да перестань.

— Я серьезно, — сказал он. — Это твой доступ. Твоя карта. Твой вход.

— А ты тогда зачем тут стоишь? Для красоты?

— Чтобы спасти тебя, когда ты в очередной раз рванешь не глядя. — совершенно не обиделся этот… зараза.

— Очень вдохновляет. — процедила я сквозь зубы.

— Я знаю. — все так же равнодушен был он.

Точка справа дрогнула.

Та, что была посередине, вдруг вспыхнула ярче — будто дернулась в панике. И у меня все внутри тоже дернулось.

— Быстрее, Дим!

— Я не могу вместо тебя! — все-таки повысил он голос.

— Тогда хоть объясни нормально!

— Да что тут объяснять? — неожиданно рявкнул он. — Выбери мир, открой переход и не вздумай внутри доверять первым ощущениям!

Я замерла на секунду.

— Почему?

Он осекся.

Слишком поздно. Я уже поняла: это было важное уточнение. Очень важное.

— Почему? — повторила я тише.

— Потому что Мнемозина работает с памятью, как уже очевидно по названию. — отрезал он. — С твоей, чужой, общей, сломанной, поддельной — с любой. Ты там увидишь то, что хочешь увидеть, то, чего боишься, и то, что уже почти забыла. А потому не смей верить первым картинкам. Не смей застревать. И не смей забывать, зачем пришла.

На последних словах голос Дмитрия прозвучал особенно жестко. Не зло, скорее — страшно. Внутри в очередной раз тряхнуло ознобом, ведь я знала, чуяла — он