Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

И вскоре из сердца старой верной мандолины, в глубинах которого горести людские создали собственные мелодии – совсем как пауки, плетущие по углам свои загадочные серые сети, так что по прошествии многих лет весь инструмент обратился во вместилище музыки, – исторгся и полетел к звездам древний плач, протянувшийся сквозь пустоту тонкой невидимой нитью, свитой из той загадочной материи, что сродни квинтэссенции слез; плач, умоляющий неведомо о чем. И не будь судьба глуха, все, о чем бы ни просил человек звуками музыки, было бы ему даровано.

Какие беды и горести испытал в своей жизни Родригес, что создал такую печальную мелодию? Этого я не знаю. Должно быть, все дело в мандолине. Когда ее только что сделали, она немедленно познала все человеческие печали и древнюю безымянную тоску, природу которой никому определить не по силам. Она приняла и признала их, как пес признает союз, заключенный между его далекими предками и человеком. Мандолина плачет слезами, которые не может проливать дерево – материал, пошедший на ее деку и гриф, и произносит слова молитв много прочувственнее и глубже, чем способны сделать это губы ее владельца, – так пес сражается за своего хозяина при помощи клыков, которые намного длиннее зубов человека. И хотя лунный свет продолжал изливаться вниз таким же, как прежде, безмятежным потоком, хотя Судьба оставалась глуха, красота чистого музыкального напева, рождавшегося под пальцами Родригеса и уносившегося в небо, трогала, по крайней мере, его собственную душу, золотила мечты и придавала мыслям траурное закатное величие; но так продолжалось лишь до тех пор, пока он не запел совершенно по-новому, как никогда не пел раньше, заставляя свой прозрачный голос дрожать на грани слез, – запел любовную песню, старую, как леса в отцовских долинах, где он и услышал однажды эту балладу, медленно плывущую в неподвижном вечернем воздухе. И пока он играл и пел, вкладывая в музыку всю свою молодую душу, он воображая себе (почему бы и нет, если там, в Небесах, до наших душ кому-то есть дело?), как ангелы, упираясь ладонями в неподвижные звезды, наклоняются вниз сквозь созвездия, чтобы лучше слышать.

– Скверная песня, сеньор, и такая же скверная музыка, – сказал совсем рядом с ним чей-то негромкий голос.

Как бы сильно ни уязвили эти слова Родригеса, весьма гордившегося своей мандолиной, в том, как они были произнесены, он узнал речь благородного идальго и понял, что в лунном свете приближается к нему из-за угла дома с балконом некто равный ему; знал он и то, что столь вежливая просьба должна быть столь же вежливо удовлетворена.

– Сеньор, – ответил Родригес, – я прошу вас только об одном одолжении: позвольте мне прислонить к стене мандолину, прежде чем мы с вами поговорим о моей музыке.

– Разумеется, сеньор, – ответил ему незнакомец, – потому что мандолина здесь совершенно ни при чем.

– Премного вас благодарю, сеньор, – ответил на это Родригес.

С этими словами он поклонился кавалеру, который, как он теперь видел, тоже был молодым, высоким и гибким и кого мы могли бы избрать в качестве главного действующего лица наших хроник, не отыщи мы Родригеса.

Затем наш молодой человек отступил чуть назад, постелил на землю свой платок, а на него поставил мандолину, прислонив ее к стене. Обезопасив таким образом инструмент от пыли или случайного повреждения, он шагнул навстречу пришельцу и вытащил шпагу.

– Итак, сеньор, – сказал он, – давайте же поговорим о музыке.

– С превеликой радостью, сеньор, – ответил молодой человек, который тоже успел обнажить клинок.

В безоблачном небе стояла полная луна, а ночь обещала быть погожей.

Едва только в лунном свете засверкали, скрещиваясь, блестящие тонкие рапиры, как рядом со сражающимися появился Мораньо; остановившись поблизости, он стал наблюдать за поединком. Купив грудинки, Мораньо прямиком отправился к дому с балконом, ибо, хотя он и не знал ни слова по-латыни, он не мог не заметить безмолвный привет, адресованный его господину при въезде в поселок, равно как не мог не понять сути того, о чем кричал затуманенный взгляд Родригеса. Теперь он стоял и смотрел за битвой, в то время как оба кавалера стойко удерживали каждый свою позицию.

А Родригес припомнил все удары и финты, которым научился у своего отца, – те самые, которым учил того в дни юности Себастиани, прославленный мастер клинка из города Мадрида, и некоторые из этих приемов были знамениты, а некоторые мало кто знал. Но все удары, которые Родригес наносил один за другим, его противник легко парировал.

На мгновение Родригес испугался, что Мораньо увидит, как легко были отражены шпагой незнакомца все выпады и обводки, на которые он так надеялся, однако потом он решил, что Мораньо мало что смыслит в искусстве владения клинком; утешившись этим, Родригес сам парировал несколько выпадов своего противника, которые были ему неизвестны. Что-то, однако, подсказало Мораньо, что неизвестный идальго был мастером знатным и что холодный блеск его проворной лунно-голубой рапиры грозит Родригесу неминуемой смертью. Тогда он сдвинулся с места, с которого наблюдал за поединком, и растаял в густой тени, в то время как шпаги продолжали сверкать и сталкиваться друг с другом с таким звуком, словно сама Смерть не торопясь точила в темноте свою косу.

Между тем Родригес начал понемногу отступать, а противник пошел вперед; все приемы и обводки, которые наш молодой человек считал неотразимыми, не принесли ему успеха, и теперь он, усталый и утомленный, вынужден был только парировать градом сыпавшиеся на него удары; незнакомец же продолжал его теснить, нещадно терзая слабеющую оборону Родригеса, и изготовил уже свой клинок для последнего, смертельного выпада, которому, как понял наш юноша, кабальеро научился в секретной школе в какой-нибудь лачуге на вершине горы и который он несомненно уже не раз с успехом применял. И вдруг противник рухнул прямо к ногам Родригеса, получив сильнейший удар сковородой по затылку.

– Мерзкий плут! – вскричал Родригес, увидев перед собой Мораньо со сковородой в руках и тем виновато-счастливым выражением на лице, какое встречается порой у собак, когда они совершают какую-нибудь глупость, которая, по их мнению, должна порадовать хозяина.

– Я ваш слуга, сеньор! – ответил Мораньо растерянно.

– Жалкий, мерзкий плут! – повторил Родригес.

– Но, сеньор, – жалобно возразил Мораньо, – разве не должен я беспокоиться не только о вашей еде и удобстве, но и о вашей жизни?

– Молчи! – прогремел Родригес, с беспокойством склоняясь над поверженным кабальеро, который, впрочем, не потерял сознания, а испытывал лишь небольшое головокружение, о чем наш молодой человек заключил по тому, как