Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

Наконец он поднялся и, припадая на разутую ногу, приблизился к незнакомцу, который все еще сидел на его платке.

– Теперь я должен завязать себе правый глаз, сеньор, – сказал Родригес.

Молодой человек встал и, стряхнув с платка пыль, подал его Родригесу, сопроводив свои движения новыми выражениями признательности за справедливый и удивительный гандикап. Как только Родригес завязал глаз, противник подал юноше его клинок, который не выпускал из рук с того самого времени, когда попытался выпороть им нечестивца Мораньо, а затем отступил на несколько шагов назад, вытаскивая из ножен собственную шпагу. Родригес бросил на балкон последний безнадежный взгляд и, увидев, что он все так же пуст и темен, с тяжелым сердцем повернулся к противнику в ожидании атаки.

– Ну конечно, сеньор завязал себе глаз! – пробормотал Мораньо, выступая из темноты за спиной незнакомца и в третий раз сбивая его на землю ударом сковороды по макушке.

Молодой идальго без звука рухнул на землю.

Родригес издал гневный, страшный крик и, размахивая шпагой, бросился на Мораньо. Но тот уже бежал прочь; прекрасно понимая, что жизнь его зависит от быстроты ног, Мораньо развил такую скорость, что на протяжении некоторого времени успешно сохранял то преимущество в расстоянии, на которое с самого начала опережал рапиру Родригеса. Юноша в свою очередь прекрасно понимал, что ни один человек сорока с лишним лет, сложенный к тому же как его непочтительный слуга, не сможет долго состязаться с ним в проворстве и быстроте бега. В первое время он еще ясно видел Мораньо перед собой, потом потерял из виду, но тем не менее продолжал уверенно его преследовать.

Не сразу ему стало ясно, что Мораньо ускользнул от него, ускользнул в густую тень, которая неизменно сопутствует лунному свету, и находится теперь отнюдь не впереди. С этим Родригес и был вынужден вернуться к своему противнику, который продолжал лежать там, где упал; молодой идальго с трудом дышал и, казалось, вот-вот потеряет сознание. Третий удар сковородой, несомненно, сделал свое дело.

Ярость Родригеса немедленно улеглась, но только потому, что испытывать два сильных чувства одновременно довольно трудно: на смену ярости пришла жалость, и все же не до конца остывший гнев молодого человека время от времени снова ненадолго вспыхивал, а потом снова затухал. Убрав клинок в ножны, Родригес поднял незнакомого идальго и отнес к дверям дома, у стен которого они вступили в поединок. Там, не опуская раненого на землю, Родригес принялся колотить в дверь кулаком и колотил до тех пор, пока не услышал внутри шаги и сердитый лязг засовов, которым вовсе не хотелось в столь ранний час просыпаться от их ржавого сна в каменных гнездах стены.

Дверь дома с балконом открыл слуга; стоило ему узнать человека, которого держал на руках Родригес, как он в сильнейшей тревоге, словно вестник несчастья, опрометью бросился в дом. В руке он держал свечу, поэтому, когда слуга исчез, вместе с ним пропал и всякий свет, и Родригес оказался в просторной и темной прихожей, освещенной только луной, заглядывавшей внутрь сквозь небольшие выпуклые стекла в верхней части высоких окон. Оставшись один на один с тенями и далеким эхом, Родригес понес раненого, который начал приходить в себя и бормотать что-то невнятное, через прихожую; пока же он чуть не ощупью двигался сквозь тьму, в голову ему пришли мысли, исполненные надежды и удивления, хотя, стуча в дверь, Родригес ни о чем таком не думал, а стремился только найти для пострадавшего помощь и укрытие.

В конце прихожей наш молодой человек обнаружил распахнутую дверь, ведшую в комнату, наполовину освещенную луной.

– Сюда, – прошептал тот, кого он нес на руках.

Внесши раненого в комнату, Родригес опустил его на широкий диван в дальнем ее конце и огляделся. С темных стен, на которые не падал лунный свет, таинственно хмурились большие портреты каких-то людей. Во мраке юноша не мог разглядеть лиц, однако каким-то образом чувствовал на себе их мрачные взгляды. Два портрета, видимые в серебристых лунных лучах, рассматривали Родригеса с абсолютным безразличием и апатией, однако столь прохладный прием со стороны прежних поколений владельцев дома не сулил ничего приятного и от тех, кто обитал в нем сегодня. Родригес, правда, знал, что, внеся раненого в дом, совершил деяние, достойное христианина, и все же выгодные стороны его поступка никак не могли отменить дурных предзнаменований, которые обступали его в этой комнате со всех сторон, то исчезая, то появляясь на границе лунного света и глубокой тени, отчего мрак казался еще более зловещим. И знамения эти были неспроста. Даже когда раненый юноша произнес слабым голосом несколько обращенных к Родригесу слов благодарности, безразличные лица на освещенных портретах ничуть не изменились, словно бы говоря: «Ну и что с того?» Хмурые же лица, которые юноша не мог разглядеть, продолжали наполнять темноту своим гневом.

А затем из дверей в конце комнаты – одетая во что-то белое, сияющее под лучами луны, – появилась Серафина.

Родригес следил за ее приближением в благоговейном молчании. Он видел, как она вышла из полосы лунного света и как окружавшее ее белое сияние померкло, но тут же фигура Серафины снова вплыла в поток серебристых лучей, проникавших в комнату сквозь другое окно.

Тем временем в дальнем от Родригеса углу, откуда она появилась, возникло расплывчатое желтое пятно – это вернулся слуга со свечой, которую он старательно поднимал повыше, чтобы осветить донье Серафине путь. Этот одинокий огонек, казалось, сделал темноту в комнате еще плотнее; хоть он и тщился разогнать своим живым светом угрюмый мрак, лучше бы он вовсе не пытался бросать вызов тому количеству тьмы, что скопилась в комнате, ибо высокие потолки и погруженные в недружелюбную задумчивость портреты делали это пламя чем-то заурядным, эфемерным, неуместным в своей вызывающей современности, навряд ли способным противостоять могуществу старинной обстановки, прошедших дней и забытых голосов, вьющих себе гнезда в кромешной темноте, так как пролетевшее время похитило у них солнечный свет.

Но слуга все так же стоял на пороге, высоко поднимая свечу, и рядом с ее обыкновенным, крошечным, отчаянно мигающим огоньком лучи луны засияли с новой, неистовой, какой-то магической яростью; Серафина же плыла среди них так, словно эти серебристые потоки были ее сестрами, с которыми она беззвучно, но радостно встречалась на берегах неведомого острова, расположенного, как казалось Родригесу, вдали от земных морей, ибо ее изящная фигура двигалась удивительно тихо и плавно, а глаза смотрели слишком