Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

отчужденно и равнодушно, не замечая его. Именно тогда Родригеса посетило чувство, которое одни высмеивают, а другие, напротив, – оправдывают; то самое чувство, из которого главным образом и состоят все романтические переживания и которое является главной и конечной целью всего земного. Любовь к Серафине представлялась молодому человеку не просто эпизодом в его жизни, а событием, которому каким-то образом суждено было сыграть важную роль в его доселе неопределенной и неведомой судьбе, – событием, осененным благословением самых далеких дней; казалось, что из позабытых могил в безвестных углах высунулись седые бороды и затряслись с одобрением и что какие-то руки замахали ему из отдаленного будущего; и чем дальше, тем яснее и шире – подобно разгорающемуся сиянию летнего вечера или знойному гудению шмелей в апельсиновых рощах – становилось это одобрение, благословлявшее юношескую страсть молодого сердца, пока не вошло оно в его судьбу как нечто самое важное. И не остались в стороне те весенние дни, что были его самыми ранними воспоминаниями, равно как и волшебные вечера дней грядущих, так что очень скоро любовь к Серафине стала для юноши тем же, что и судьба Земли; убегая же мыслями вдаль по дорогам звезд, молодой человек понял, что и они благословляют их союз. Однако Серафина подошла к лежащему на диване юноше, даже не взглянув на Родригеса.

И, все так же не глядя на него, она склонилась над раненым идальго, а он чуть-чуть приподнялся на локте.

– Это пустяк, – сказал он, – Серафина…

Но она продолжала склоняться над ним, и недавний противник Родригеса уронил голову на подушки, хотя глаза его оставались открытыми и ясными. Серафина же положила руку ему на лоб и тихо с ним заговорила, изливая на него свое сочувствие, за ничтожную часть которого Родригес с радостью подставил бы голову мечу.

«И все это, – подумал он с горечью, – благодаря трем ударам сковородой, нанесенным канальей Мораньо!»

И его гнев вспыхнул с новой силой.

Потом из темноты, где вся в белом, словно статуя утешения, недвижно стояла Серафина, пришла к Родригесу еще одна тревожная мысль. Кто был этот человек, который столь таинственным образом соединился в его сознании со всеми неизвестными и непонятными вещами, населяющими тьму просторной комнаты? Почему он напал на него нынешним вечером? Кем приходится он Серафине? Все эти вопросы подступали к нему из мрака, такие же угрюмые и тревожные, как выпестовавшая их тьма. И Родригес замер, не смея заговорить с Серафиной, дожидаясь разрешения произнести хотя бы несколько слов, а таким разрешением мог бы стать для него простой взгляд. Но ни одного взгляда он так и не дождался.

Раненый тем временем смежил веки, словно успокоенный красотой Серафины. Она же продолжала стоять подле него, безмолвная и встревоженная, и ее белое платье все так же светло мерцало в темноте. Слуга, застыв у порога, по-прежнему держал свечу высоко, словно эта маленькая частичка земного света была совершенно необходима, чтобы сдерживать фантастическое буйство луны, которая иначе могла затопить своей магией все вокруг. Родригес тоже оставался на прежнем месте и едва осмеливался дышать. Все затихло. И тут из распахнутой двери, сквозь которую вошла Серафина, – из двери, едва освещенной золотой свечей, в одиночку сражавшейся с луной, появилась и поплыла через комнату, в которой чередовались полосы мрака и столбы лунного света, хозяйка дома, мать Серафины. Как и дочь, она сразу направилась к лежащему на диване юноше, не удостоив Родригеса даже мимолетного взгляда. Двигалась она с тем же достоинством, что и Серафина, и так же гордо держала голову, вот только годы лишили ее той грации, какой обладала молодая донья. И хотя то, что перед вами мать и дочь, было видно сразу, старшая госпожа вызывала мысли о прекрасных, но земных вещах: об обширных вечерних садах, о смутно белеющих в темноте статуях, о летнем зное и обо всем подобном, что накрепко привязывает нас к окружающему миру; Серафина же заставляла Родригеса думать о светлых весенних сумерках – таких же, как те, когда он впервые увидел ее, – и потому ему представлялось, будто подлинная ее родина не на земле, а далеко отсюда, на мягких тучных лугах вблизи луны, где молодая девушка много раз гуляла в некончающихся сумерках, намного длиннее тех, что мы знаем, и где ее окружали все самые изящные наши фантазии, слишком прекрасные для морщинистой, грубой земли.

Когда госпожа, так и не бросив на Родригеса ни одного взгляда, приблизилась к дивану, на котором простерлось тело молодого идальго, все мечты нашего юноши исчезли, словно легкие мотыльки, привычно поднявшиеся высоко в июньское небо и вдруг застигнутые там кромешной ночью, вызванной полным затмением солнца. Он ни словом не обменялся с Серафиной и не был знаком с ее матерью, никто из них не знал даже его имени, и теперь он, Родригес, ни на какое гостеприимство рассчитывать не мог. Все его надежды и фантазии слишком долго порхали и роились перед лицом Серафины, слишком долго купались в ее красоте; теперь же они умирали, а когда умирают мечты человека, что остается ему, как не последовать за ними?

Родригес внезапно вспомнил, что его левая нога все еще разута и что правый глаз все еще завязан; всего несколько минут назад это нисколько его не беспокоило, ибо тогда главной заботой юноши было скорее отнести раненого в дом, однако теперь, стоило ему подумать о своем внешнем виде, как эти два обстоятельства тут же начинали терзать его. Родригес открыл было рот, чтобы объясниться, однако прежде, чем он нашел подходящие слова, взгляд его упал на мать Серафины, стоявшую у кушетки, и наш молодой человек почувствовал, что, внеся в дом незнакомого идальго, дабы тот скорее оправился от раны, он каким-то образом причинил зло Пенатам[6] этого дома – им или чему-то еще, что бы ни пряталось во мраке этой длинной комнаты.

Именно это и было причиной подавленности Родригеса, которая казалась особенно глубокой еще и потому, что наш юноша с самого утра ничего не ел. В сем благоприятном климате его отчаяние разрослось до гигантских размеров. Юноша снова приоткрыл рот, чтобы попрощаться, однако под тяжестью дум, сковавших его язык, опять ничего не сказал и, молча повернувшись, покинул дом с балконом.

Выйдя на улицу, он первым делом подобрал мандолину и левый башмак. Родригес был до крайности утомлен, однако усталость его была скорее следствием крушения надежд, которые уснули в его душе, вконец изнемогшие, а отнюдь не результатом долгого путешествия, почти не сказавшегося на молодых мускулах. Почувствовав, что