Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

Казалось бы, подобный пустяк не способен сколько-нибудь существенно воздействовать на процесс мышления, однако у Родригеса со вчерашнего утра маковой росинки во рту не было, и поэтому, хотя мысли его каждый раз начинались с благородного возмущения поступком Мораньо, под влиянием голода они понемногу менялись, и в конце концов молодому человеку пришло в голову, что, раз грудинка куплена на его деньги, значит он имеет право съесть ее в любой момент. Так раб может манипулировать своим господином, а тело – управлять мозгом.

Неожиданно свернув с дороги, Родригес подошел к Мораньо.

– Это моя грудинка, – сказал он.

– Сеньор, – заметил Мораньо, чувствуя, что еда уже начинает остывать, – позвольте мне развести еще один небольшой костер.

– И не зови меня больше сеньором, прохвост! – сурово отрезал Родригес.

Мораньо же, прекрасно разбиравшийся, когда следует говорить, а когда – нет, промолчал и, раздув тлеющий конец головни, которую держал в руке, принялся собирать с земли сучки и ветки. Вскоре он набрал их целую охапку и, стряхнув с дров дождевую воду, снова развел маленький костер и принялся разогревать еду. По правде говоря, он и не мог сказать ничего такого, что грудинка не сказала бы лучше и красноречивее, и Родригес, приканчивая этот аппетитный завтрак, пересмотрел дело Мораньо самым тщательным образом и обнаружил в нем некоторые стороны, о которых прежде не подумал. Например, он вспомнил, что для казни простолюдинов существует специальный человек, поэтому ему, пожалуй, следовало бы выдать Мораньо Ла Гарде. Еще одним вопросом, о котором задумался Родригес, был вопрос о том, где ему эту Ла Гарду найти. А следом за этой мыслью ему в голову простым и естественным образом пришла другая, а именно та, что как раз сейчас четверо жандармов – пусть они еще довольно далеко и пусть они движутся пешком – преследуют его самого.

Это соображение заставило разум молодого человека, прежде взиравшего на мир с точки зрения судьи, несколько изменить свое отношение к происходящему, и уже в следующую минуту Родригес пришел к выводу, что в целях предупреждения преступлений можно было бы не убивать Мораньо, а показать ему истинную природу его гнусного поступка, чтобы он никогда больше не совершал ничего подобного. Таким образом, восторжествовало то, что мы считаем лучшей чертой характера молодого человека – его спокойная рассудительность, каковая, одержав верх, заставила Родригеса поговорить с Мораньо, а не убивать его; Мораньо же, видя эту неожиданную перемену в пользу милосердия, приписывал всю заслугу грудинке.

– Мораньо, – сказала лучшая часть Родригеса, – пренебречь законами рыцарства – значит заставить всех достойных людей ополчиться на тебя.

– Но у вас не было ни полшанса, сеньор, – возразил Мораньо.

– И это правильно, – отрезал Родригес.

– Хорошо, сеньор, – заметил на это Мораньо. – Теперь я тоже стану придерживаться этих законов. Я буду жарить вам грудинку, когда вы проголодаетесь, я стану чистить ваш плащ от пыли и следить за тем, чтобы вам было удобно. Ваше рыцарство ничего этого мне не запрещает. Но если я увижу, что вас хотят убить… что же мне, стоять сложа руки? Пусть убивают, так, что ли?

– Не всегда, – несколько сухо ответил Родригес, ибо ему показалось, что о священных для него вещах Мораньо говорит как-то уж слишком легко.

– Не всегда? – переспросил Мораньо.

– Нет, – ответил молодой человек.

– Умоляю вас, сеньор, – воскликнул Мораньо, – объясните мне, когда вас можно убивать, а когда нельзя, чтобы я снова чего-нибудь не нарушил.

Родригес метнул на слугу быстрый взгляд, однако обнаружил в его лице лишь недоумение и тревогу, а потому снизошел до того, чтобы удовлетворить просьбу Мораньо, и принялся объяснять ему начатки законов рыцарства.

– На войне, – сказал он, – ты можешь защищать меня от всех, кто бы на меня ни напал; то же относится к грабителям и простолюдинам. Однако если я договариваюсь о поединке с благородным господином, а какой-то мошенник совершит бесчестный поступок и вмешается, он будет проклят и ныне, и во веки веков, ибо законы рыцарства основываются на истинной религии и потому кара за их нарушение никоим образом не ограничивается этим миром.

– Сеньор, – ответил Мораньо задумчиво, – если я еще не проклят, то впредь я буду всячески остерегаться геенны огненной; отныне вас не убьет никто, кого вы ни выбрали бы для этой цели, а если вы кого-то избрали, тот должен будет непременно убить вас, как только вы пожелаете.

Родригес открыл рот, собираясь поправить Мораньо, однако неожиданно подумал о том, что слуга пусть грубо, по-простому, но все же истолковал закон рыцарства настолько верно, насколько позволил ему сделать это его разум. Поэтому Родригес коротко сказал «да», а потом поднялся и вернулся на дорогу, не приказав слуге следовать за ним; этим он сделал последнюю уступку законам рыцарства, требовавшим наказать Мораньо за проступок. Мораньо же подобрал сковороду и пошел за Родригесом; когда оба очутились на дороге, он просто зашагал позади господина.

Так они прошли мили три или четыре; Мораньо, понимая, что ему позволено следовать за Родригесом лишь с молчаливого попустительства последнего, старался не привлекать к себе внимания и не распускать свой говорливый язык. Однако примерно через час, когда дождь прекратился и выглянуло солнце, Мораньо снова заговорил.

– Сеньор, – сказал он, – как бы мне хотелось, чтобы следующий человек, которому вы доверите убить вас, оказался слишком низкородным, чтобы владеть приемами фехтования, и достаточно невежественным, чтобы понимать хоть что-нибудь в законах рыцарства. Да, сеньор, пусть это будет несчастный жирный дурак лет сорока с небольшим, слишком неуклюжий, чтобы увернуться от вашей шпаги, и слишком старый, чтобы ни о чем не жалеть, когда его убьют по законам вашего рыцарства, потому что в сорок пять самое интересное в жизни уже позади.

– Здесь есть дрова, – отозвался Родригес. – Сейчас мы пожарим еще грудинки, и ты подсушишь у огня мой плащ.

Этим юноша снова признал Мораньо своим слугой, однако он так и не сознался себе ни в том, что в прочувствованной речи Мораньо ему открылся подлинный характер слуги, ни что слова его проникли ему в самое сердце.

– Дрова, сеньор? – переспросил Мораньо, хотя Родригесу даже не было нужды указывать на огромные дубы, которые все чаще появлялись по обеим сторонам дороги; зато Мораньо понял, что все благополучно и что его больше не будут прогонять и преследовать.

Родригес махнул рукой в сторону огромных деревьев.

– Да, конечно, – кивнул Мораньо и принялся на ходу чистить сковородку.

И Родригес, от взгляда которого мало что ускользало, заметил, что в глазах слуги блеснули