Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

стали алыми, а медные лица веселых лучников побагровели еще больше. Около дюжины стрелков поднялись из-за стола и вышли наружу, как объяснил Мигель, для того, чтобы сменить стражу в лесу; так Родригес узнал, что на пути через Тенистую Долину он миновал цепь часовых, не заметив ни одного из них. Вскоре в дом вошли двенадцать других стрелков, вернувшихся со своих постов в чаще; они сняли с плеч луки и, повесив их на вбитые в стену костыли, подсели к столу. Тут же разнесся негромкий шепот, новоприбывшие поднялись со своих мест и поклонились Родригесу, и молодой человек уловил сказанные кем-то слова «лесной принц». Вот только что они означали?

Вскоре в зале стало совсем темно, и любовь к свету выгнала Родригеса наружу – полюбоваться закатом. Солнце спустилось из неописуемо прекрасных облаков и – огромное и желтое – блестело теперь между стволами деревьев, с необыкновенной щедростью разливая свое великолепие по лесным полянам. Наконец оно зашло; западный край неба сделался кроваво-красным и лиловым, а с другой, ночной стороны небосвода уже вставала любопытная луна. В лесу сразу стало удивительно тихо и по-вечернему прохладно; свет дня угасал в буйстве красок, и в абсолютной тишине таинственная неподвижность деревьев казалась колдовской. Даже песня черного дрозда в ветвях зазвучала в этот час не по-земному, а так, словно доносилась из какой-то волшебной страны, и Родригесу вдруг захотелось, чтобы его честолюбие не простиралось слишком далеко и не стремилось завоевать на войне замок, ибо на этих лесных полянах, в окружении этих дубов, он понял, что счастье можно отыскать даже под соломенными крышами. И все же, определив себе цель, он не мог от нее отказаться.

В доме тем временем зажглись свечи с фитилями из озерного тростника, и окно длинной залы озарилось желтым. Тишину леса нарушило журчание ручья, которое Родригес прежде не замечал, а среди ветвей неуверенно взял ноту ранний соловей.

– Лес прекрасен, не так ли? – сказал рядом Мигель.

А у Родригеса не нашлось подходящих слов для ответа. Облечь в слова всю красоту, что отражением дивного вечера осеняла его мысли, было не легче, чем древесине отразить что-либо наподобие зеркала.

– Вы любите свой лес, – ответил он наконец.

– Это единственный край, сеньор, – сказал Мигель, – в котором мы хотели бы прожить свои жизни. В мире существуют дороги и города, но человек не предназначен для них. Я не знаю, сеньор, какую судьбу уготовал нам Господь, но в городах каждый наш шаг оказывается противен промыслу Божию, в то время как здесь, в лесу, мы движемся в русле его замыслов.

– Я тоже хотел бы жить здесь всегда, – признался Родригес.

– Этот дом – ваш, – повторил Мигель, но молодой человек ответил:

– Завтра утром я отправляюсь на войну.

После этого они повернулись и не торопясь вернулись в огромный дом, разом окунувшись после тишины сумерек в теплый свет и громкие голоса множества людей. Впрочем, в обеденном зале они не задержались и, выйдя из него через дверь в левой стене, очутились в просторной опочивальне – единственной комнате в доме, кроме трапезной.

– Ваша спальня, сеньор, – сказал Мигель Три Гуся.

Эта комната не казалась такой огромной, как зал, где собрались лучники, однако ее размеры были все же довольно внушительными. Деревянная кровать была украшена искусной резьбой, изображавшей псовую охоту на оленя, ибо были в лесу и свои мастера. Полог над кроватью поддерживали четыре высоких столба: это были молодые березки, казалось, все еще покрытые тонкой светлой корой, однако на самом деле они были искусно раскрашены каким-то лесным художником. Кресла возле кровати не отличались, правда, той красотой, которая придет позже, в век великого расцвета искусства мебельщиков, однако в них уже чувствовалось достоинство, какое не снилось нашему коммерческому веку. Каждое было вырезано из целой дубовой колоды, так что места соединений и стыков нигде не нарушали их строгой гармонии; одно из таких кресел дожило даже до наших дней.

Стены спальни были обиты оленьими шкурами, на полу стояли огромные глиняные кувшины и миски, и все они тоже явно были сделаны в лесу. Даже тени, шепчущиеся друг с другом по углам, говорили, казалось, только о лесе. В целом спальня выглядела довольно неказисто, однако именно потому, что она была лишена каких-либо украшений – не считая, конечно, простых работ лесных мастеров, – никто, кто бы в нее ни зашел, не был бы оскорблен никаким бьющим в глаза несоответствием обычаям и традициям этого лесного края. Любой лесной дух мог явиться сюда и выспаться – если, конечно, духи вообще спят – в огромной постели, а на рассвете покинуть гостеприимный дом, ни в коей мере не чувствуя себя униженным. Возможно, все дело в том, что тот век еще не знал вульгарности.

Как только Мигель Три Гуся вышел, в спальню проник Мораньо.

– Сеньор, – сказал он, – они готовят в вашу честь роскошный ужин.

– Хорошо, – кивнул Родригес. – Мы непременно выйдем и угостимся на славу.

И он стал ждать, что еще скажет Мораньо, ибо ему было ясно, что слуга пришел не только затем, чтобы сообщить ему о пиршестве.

– Сеньор, – продолжил Мораньо, – я разговаривал с лучниками. Они готовы дать вам все, чего бы вы ни попросили. Это добрые люди, и они рады исполнить любое желание вашей милости.

Родригесу вовсе не хотелось показывать слуге, что именно это и заставляет его недоумевать.

– Они очень дружелюбны, – заметил он.

– Сеньор, – заявил Мораньо, добравшись наконец до сути, – эти жандармы… Они наверняка продолжают идти за нами. Сейчас они, должно быть, уже в Нижнем Свете, и у них впереди целая ночь, чтобы перековать лошадей. А завтра, господин, завтра, если мы все еще будем идти пешком…

Родригес задумался. Ему показалось, что Мораньо говорит дело.

– И ты согласен прокатиться верхом? – спросил он у слуги.

– Господин, – ответил тот, – верховая езда ужасна, но гаррота муниципального палача не лучше. – И он задумчиво погладил свои бакенбарды.

– Стрелки дадут нам лошадей? – задал новый вопрос Родригес.

– Я уверен, что эти добрые люди дадут вам все, что угодно.

– Они должны знать также, по какой дороге жандармы двинутся из Нижнего Света, – раздумчиво пробормотал наш молодой человек.

– Стрелки говорят, что Ла Гарда ни за что не осмелится ехать через лес, – продолжил Мораньо, – однако в тридцати милях отсюда лес кончается. Жандармы будут двигаться окружным путем, а мы пойдем напрямки.

– Но нам дадут лошадей? – снова повторил Родригес.

– Конечно, – уверенно ответил Мораньо.

А потом Родригес осведомился, где именно зеленые стрелки готовят ужин, поскольку в этом огромном доме было только