Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

– Пусть хозяин лошадей возьмет этих, пока его собственные кони не вернутся назад, – сказал он и добавил: – Кстати, как далеко на них можно уехать?

– Это добрые кони, – заметил кузнец.

– Да, – согласился Родригес.

– За сегодняшний день они сумеют пройти миль пятьдесят, – продолжил Гонсалес, – а завтра, пожалуй, сорок или чуть больше.

– И куда я попаду? – спросил Родригес, указывая на прямую дорогу, ведшую как раз в том направлении, куда ему было нужно – на северо-восток.

– По этой дороге, – ответил Гонсалес, – вы доберетесь почти до самого Каспе! До города вам останется всего десять или двадцать миль.

– А где можно оставить лошадей? – уточнил Родригес.

– В любой деревне, где есть кузнец, господин, – ответил Гонсалес, – если вы только скажете: «Эти лошади принадлежат кузнецу Гонсалесу, который однажды придет за ними оттуда-то», – у вас их примут и сохранят. Однако, – прибавил Гонсалес, отойдя подальше от своей жены и держась вровень со ступающими по мостовой конями всадников, – к северу отсюда никто не знает о зеленых стрелках. Там вы не получите свежих лошадей, сеньор. Что вы тогда станете делать?

– Пойду пешком, – ответил Родригес.

Потом они стали прощаться, и на лице кузнеца появилось почти такое же выражение, какое, наверное, было на лицах детей человеческих из Книги Бытия, когда их на краткое время посетили ангелы.

От окраины поселка наши путешественники двигались бодрой ровной рысью и ехали так в течение трех часов. Настал полдень, но он не принес Мораньо долгожданного отдыха: он все так же вдыхал пыль да разглядывал однообразную дорогу, к которой был прикован его взгляд. Так прошел еще почти час, и наконец Мораньо увидел, как его господин останавливает коня и поворачивается в седле.

– Обед, – объявил Родригес.

И вся усталость Мораньо тут же исчезла, ибо снова настал благословенный час сковороды.

За этот утренний переход они удалились от дома Гонсалеса больше чем на двадцать одну милю, однако, несмотря на это, Мораньо – радуясь тому, что снова чувствует под ногами землю, – довольно проворно ринулся к ближайшим кустам и наломал веток для костра. Скоро он развел огонь, и вверх поднялся тонкий столбик серого дыма, который всегда был для Мораньо верным признаком того, что он опять дома. Когда сковорода разогрелась и свиной жир зашипел, когда запах жареной грудинки смешался с запахом дыма, Мораньо оказался там, куда стремятся все люди, мудрые и не очень, и куда и те и другие ненадолго забредают нечаянными путями, чтобы снова уйти, ибо этот смешанный с дымом аромат и есть настоящее счастье.

Но ни люди, ни лошади не отдыхали долго, ибо очень скоро цель Родригеса снова позвала его в дорогу, по которой, как он знал, ему предстоит пройти еще больше двухсот миль по земле Испании, а сколько еще сверх того, он знать не мог, да и не особенно стремился, ибо ему казалось, что сразу за испанской границей начинается загадочная и желанная страна романтических приключений, где дороги не длинны и где никогда не идет дождь. И они снова взобрались в седла и поскакали навстречу этой волшебной стране.

По пути им не встретилось ни одной деревни, при виде которой Мораньо не начинал бы мечтать о том, что уж здесь-то его мучения закончатся и что он слезет с седла и отдохнет, но Родригес и не думал останавливаться, и Мораньо следовал за ним; и под лай собак они торопились дальше, оставляя позади очередное селение. Много часов кряду двигались они медленной рысью, и Мораньо, вцепившийся в луку седла онемевшими пальцами, был уже близок к отчаянию, когда под вечер Родригес неожиданно остановился в крошечной деревне перед постоялым двором. Обещанные Гонсалесом пятьдесят миль и даже немножко больше они одолели.

Мораньо первым скатился с седла и постучал в маленькую зеленую дверь. На стук вышел хозяин; пощипывая кончик бороды, он разглядывал путников, а Родригес сидел в седле и смотрел на него. Здесь их ждал не столь теплый прием, как в доме Гонсалеса, однако для Родригеса нашлась свободная комната на ночь, а Мораньо было обещано то, о чем он просил, – солома; наконец, здесь было где оставить на ночь лошадей. И это было именно то, в чем нуждаются все путешественники.

Дети таращились на незнакомцев; сплетники высовывались из дверей, жадно ловя малейшие подробности о путешественниках, чтобы потом долго судить да рядить, и даже собаки отметили их появление, – вся крошечная деревня с любопытством наблюдала за путниками, но Родригес и Мораньо без задержки прошли в дом, и нежный красочный вечер пронесся мимо двух усталых людей, словно сон. Как ни утомлен был наш молодой человек, он все же обратил внимание на то, что хозяин прислуживает ему за столом с отменной вежливостью, которой отнюдь не было заметно, когда он вышел им навстречу; и Родригес был совершенно прав, когда счел эту перемену следствием какого-нибудь высказывания Мораньо, однако он не мог себе даже представить, что, болтая с хозяином, его слуга, с самым невинным видом тараща свои голубые глаза, мимоходом заметил, что не далее как неделю назад его господин проткнул шпагой одного не слишком гостеприимного владельца постоялого двора. Но доискиваться подлинных причин столь разительной перемены Родригес не стал. Поздние пташки еще не успели вернуться в гнезда, когда юноша отправился в свою комнату, и далеко не все они успели спрятать голову под крыло, как он уже уснул.

Еще одно утро вспыхнуло над горизонтом, явив себя Испании, и Родригес тут же проснулся. Настал восьмой день его странствий.

Позавтракав и заплатив за стол и ночлег мелкой серебряной монетой, Родригес и Мораньо тотчас отбыли, а хозяин еще долго стоял на крыльце и кланялся им вслед; при этом он поочередно дергал себя то за бороду, то за кончики усов, зажимая их между большим и указательным пальцем, а на его хитром лице застыло растерянное выражение, ибо в наше время мы, прибыв в гостиницу, оставляем о себе хоть какие-то сведения в книге для постояльцев на первом этаже; в традициях же хозяина было собирать подобную информацию самому, при помощи собственных зорких глаз. Но что бы ни вызнал он про Родригеса и Мораньо, их уже и след простыл.

Вскоре, однако, их скорость упала, лошадиная рысь замедлилась и перешла в шаг, и Родригес понял, каково это – путешествовать на усталых лошадях. Для Мораньо верховая езда была просто верховой ездой, а испытываемые при этом неудобства такими, что за ними он просто не замечал никакой особенной разницы. Для Родригеса же постоянные понукания и безжалостное пришпоривание, сожаления по поводу