Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

за то, что так безбожно напился. С другой стороны, он сильно страдал от жажды, он слишком устал, чтобы есть, и крайне нуждался в чем-нибудь бодрящем; кроме того, веских причин избегать доброго вина у него было не больше, чем опасаться улыбок принцессы, а вина, весело сверкавшего и искрившегося перед его глазами, в таверне оказалось достаточно.

И теперь – зато теперь, – каким бы усталым и утомленным ни был Мораньо всего час назад (впрочем, беспокойное течение времени уже потеряло для него всякое значение), он стоял на ногах твердо, в то время как все окружающие его предметы и люди плавно раскачивались.

– Мораньо, – сказал Родригес, проходя мимо этой нелепой фигуры, – завтра нам надо покрыть шестьдесят миль.

– Шестьдесят, сеньор? – переспросил Мораньо. – Сто миль, сеньор, двести!

– Ступай лучше отдохни, – посоветовал Родригес.

– Двести миль, сеньор, двести миль! – откликнулся Мораньо весело.

С тем Родригес его и оставил и слышал, как Мораньо бросает дальней дороге свой дерзкий вызов: «Двести миль, двести миль!» – а старая лестница эхом повторяет его бормотание.

Наконец Родригес вошел в спальню, о которой потом мало что мог вспомнить, ибо в ней обитал сон; и уже очень скоро он унесся в своих сновидениях очень далеко – дальше, чем может последовать за ним мое перо.

Хроника восьмая

О том, как родригес преодолел большое расстояние

На ветке под окном спальни Родригеса запел сначала один черный дрозд, потом его песню подхватили еще пятьдесят, и над Испанией встало утро, золотое и удивительное.

Сойдя вниз, Родригес увидел, что хозяин, весело потирая руки, уже хлопочет возле стола и улыбается, словно приветствуя новый день, который по всем приметам должен быть добрым. Мораньо же, напротив, выглядел так, будто он только что свалился с прекрасных небес и теперь крайне недоволен и землей, и ее мирскими делами.

Он презрительно отверг завтрак, а Родригес поел с удовольствием, и вскоре оба уже прощались с хозяином постоялого двора. Лошади были уже готовы, и они, тотчас взобравшись в седла, не торопясь выехали со двора в утреннюю рань. Лошади, однако, не успели как следует отдохнуть, и путники вынуждены были двигаться шагом или легкой рысью, время от времени спешиваясь и таща животных за собой. Прошло два часа, прежде чем они преодолели десять миль и достигли деревни, где стоял дом кузнеца и где все мостовые были из камня и все дома тоже.

К этому времени росистые травы уже утратили тот искристый блеск, какой бывает только на заре, однако утро все же было достаточно раннее, и многие жители деревни еще завтракали, когда Родригес и Мораньо прибыли к указанному им дому и постучались.

Им открыл кузнец Гонсалес – полный краснолицый крепыш лет пятидесяти с небольшим, примерный гражданин, занимающийся весьма почтенным делом, в прошлом – ах, в прошлом! – зеленый стрелок.

– Сеньор! – обратился к нему Родригес. – Наши лошади устали. Нам сказали, что у вас найдутся для нас свежие.

– Кто вам это сказал? – спросил Гонсалес.

– Лучники из Тенистой Долины, – ответил Родригес.

Как метеор, вспыхивая в ночном небе, освещает цветы и траву зеленоватым светом, одаряет каждую былинку длинной ломкой тенью, высвечивает лужайки, кусты и лесные потаенные местечки и на краткое мгновение рассеивает тихий сумрак ночи, так и неожиданный ответ Родригеса заставил воспоминания давних лет ярко вспыхнуть в памяти кузнеца, и их искристый огонь, танцующий на полянах давно оставленного леса, засветился в глазах Гонсалеса.

– Зеленые стрелки, сеньор! – воскликнул кузнец. – Ах, Тенистая Долина!..

– Мы только вчера оттуда, – уточнил Родригес.

Когда Гонсалес услышал это, он засыпал их вопросами:

– Лес, сеньор, как там лес? Что, кабаны все еще приходят напиться к Вересковой заводи? Все так же ли гнездятся гуси на Большом болоте? В этом году они должны были прилететь особенно рано. Как поживают Лариос, Рафаэль, Мигада? Кто нынче лучший охотник на вальдшнепов?

Вопросы текли рекой, не нуждаясь ни в ответах, ни в запоминании; просто Гонсалес уже несколько лет ни с кем не говорил о своем любимом лесе, и Родригес отвечал на его вопросы так, как на них отвечают всегда, уверяя Гонсалеса, что все в порядке, и время от времени уснащая свою речь мелкими подробностями из жизни леса, которыми кузнец дорожил, как дорожат крошечными ракушками в далеких от моря краях, когда их завозят туда путешественники; все, что бы ни говорил Родригес о лесе, казалось деревенскому кузнецу раковинами, собранными на далеких берегах времени, ведь когда-то он действительно был лучником.

Но никаких лошадей у него не оказалось. Была одна, которая возила тележку, но она не годилась для верховой езды. И Родригес опечалился, думая о долгих милях, пролегших между ним и далекой чужой страной и мешающих ему приблизиться к цели; это их бремя легло на его плечи тяжкой заботой. Кузнец сочувствовал ему, но лошадей ему взять было неоткуда.

– Покажите ему вашу монету, сеньор, – подсказал Мораньо.

– Ах да, монету… – сказал Родригес и вытащил из-под одежды золотой с изображением короны, по-прежнему висевший у него на шее на зеленой шелковой ленточке. – Это герб зеленых лучников, ведь верно?

Гонсалес посмотрел сначала на медальон, потом на Родригеса.

– Сеньор, – сказал он, – вы получите лошадей. Дайте мне только время, и вы их получите. – С этими словами он поклонился и широко распахнул дверь. – Не угодно ли вам подождать в доме, пока я схожу к соседям и приведу лошадей, сеньор?

Так они попали в дом, и кузнец со множеством учтивых поклонов вручил их попечению своей супруги, которая, поняв по поведению мужа, что перед ней важные персоны, сама стала относиться к ним соответственно, пригласив обоих еще раз позавтракать. И Родригес с Мораньо с удовольствием поели, как настоящие путешественники, способные отправиться в дорогу либо вообще без завтрака, либо съев два; ни то ни другое не по плечу тем, кто населяет города.

И пока полная матрона с почетом обслуживала их, ни Родригес, ни Мораньо не проронили ни слова о лесе, ибо не знали, какими представляются ей молодые годы мужа.

Едва только они закончили завтракать, как снаружи раздался цокот копыт по камням мостовой и Гонсалес постучал в дверь. Выйдя наружу, они увидели кузнеца, который держал в поводу двух коней, причем оба были уже оседланы и взнузданы. Тогда, подогнав стремена по своему росту, путники не мешкая вскочили в седла, и Родригес с сердечной благодарностью распрощался с женой кузнеца. Затем, повернувшись к Гонсалесу, он указал на двух усталых лошадей, которые все это время стояли привязанными ко вбитому в