Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

того, что он вынужден это делать, вкупе с полным отсутствием результата, равно как маячащая впереди цель и усталое животное под ним, а также его собственное тело, неизменно отстающее на несколько ярдов от убегающего вперед и манящего за собой духа, служили источником сильнейшей досады и раздражения, которые ведомы только тем, кто когда-либо проводил время в дороге. В конце концов им пришлось спешиться и пройти пешком несколько миль, но даже тогда лошади тащились сзади и тормозили их движение. Наконец путники сделали часовой привал, чтобы пообедать самим и дать лошадям возможность попастись и отдохнуть; после еды Родригес и Мораньо вернулись на дорогу, заметно вдохновленные заключенным в сковороде волшебством, но лошади были ничуть не бодрее прежнего.

Когда наши тела ленивы и расслаблены, когда они лежат неподвижно, не отзываясь ни на какие соблазны духа, – вот тогда мы познаем убийственную тоску, и бремя ее кажется нам тем более тяжким, если при этом мы продолжаем слышать слабый голос мечты, – так для какого-нибудь буканьера, томящегося в глубокой темнице, становится особенно невыносим груз цепей, когда он слышит обрывки песен товарищей, идущих под парусом вдоль побережья. Родригеса же отягощал главным образом вес его усталой лошади, свинцовой тяжестью повисший на всех фантастических надеждах, рожденных его мечтами. Дальше, чем на самом деле, казались юноше Пиренеи, грознее, чем когда-либо, представлялся ему их могучий заслон, туманней и туманней становилась страна романтических грез.

Но если надежды Родригеса угасали, если тускнели нарисованные его воображением фантазии, то какой материал остался у меня, чтобы мое дальнейшее повествование получилось достаточно занятным и чтобы взгляд читателя не отрывался от страниц? Да будет известно всем, что простые мечты, праздные фантазии, разного рода амурные, лирические переживания и прочие невещественные штучки и есть то самое, чем располагаем мы, писатели, чтобы создавать свои произведения, – как являются они единственным строительным материалом и в руках Незрячих, плетущих нити человеческой судьбы.

Так, то верхом, то пешком, с мыслью о долгих, долгих милях, которые неизменно окружали Родригеса и гасили надежды – покуда даже замок, который он должен был завоевать на войне, не побледнел в его воображении настолько, что юноша почти перестал его видеть, – усталые и растерявшие все свои иллюзии, они пришли туда, где в наступившей полутьме соперничал со звездным светом отблеск кузнечного горна. И Родригес понял, что за сегодняшний день они сделали сорок пять миль и находятся где-то в окрестностях Каспе.

Кузнец задержался за работой в своей кузнице, и, как только Родригес остановился подле нее, сразу поднял голову. Да, он знал Гонсалеса, кузнечных дел мастера, и готов был приютить у себя его лошадей.

Для двуногих же путешественников у него нашлись и отговорки, и даже многочисленные извинения, но только не место для ночлега. То же самое повторилось и в трех или четырех других домах, которые стояли тесной группой возле дороги. И тогда, вопреки усталости, лихорадка Родригесова честолюбия погнала его дальше, хотя Мораньо готов был лечь и заснуть, не сходя с места. Кузнец принял их лошадей, и молодого человека не заботило, предоставят ли крышу ему самому или нет, ибо альтернативой ночлегу была дорога, неуклонно приближавшая его к войнам и к замку, который он должен был завоевать. Мораньо же неизменно позволял фантазиям, звавшим и манившим его господина, увлечь и себя, хотя еще немного, и он бы упал прямо возле дороги и проспал до утра. К счастью, они отошли всего на несколько миль от кузни, где остались лошади, когда по пути им попался высокий и темный дом, постучавшись в дверь которого они нашли прибежище на ночь.

Впустила их пожилая женщина, жена фермера, у которой нашлись и комната и матрас, но никакой кровати. Оба наших путешественника слишком устали, чтобы есть, поэтому, не спрашивая об ужине, поднялись за хозяйкой по певучей внутренней лестнице – совершенно темной, освещенной только свечой в ее руке и полной огромных, танцующих теней, – и оказались на чердаке. Здесь был матрас, который женщина постелила для молодого господина, и охапка сена для Мораньо, но, когда Родригес преодолел последнюю ступеньку и вступил на чердак, где широкая тень металась между огоньком свечи и непотревоженным мраком в углах, ему на мгновение показалось, будто романтика поманила его снова, поманила, несмотря на усталость и уныние, несмотря на возможность того, что сам его поход на войну есть чистое безумие; на долю секунды он ощутил, что огромные тени, стонущие под ногами доски и даже клочья паутины, свисающие с почерневших стропил, – все это вещи глубоко романтичные; осознал, что его все же ждет славное приключение и что все предметы и явления, заполняющие темный чердак, представляются ему волшебными и таинственными именно потому, что только в таком виде они сопутствуют молодости и славе. Но уже в следующий миг это ощущение исчезло, и Родригес даже не успел понять, откуда оно к нему пришло. И хотя он помнил его до седой старости, когда наконец постиг назначение множества вещей, он так и не понял, что общего романтика могла иметь с ночными тенями и шорохами пустой комнаты; единственное, что знал Родригес, так это то, что фантазии эти явились к нему откуда-то из-за границ понимания, от мудрости или от безумия.

Мораньо заснул первым, о чем свидетельствовал его громкий храп, заснул прежде, чем затихло эхо шагов старой фермерши, спускавшейся по лестнице; вскоре и Родригес последовал за ним в страну снов, где фантастические желания могли оживать совершенно свободно, не боясь света дня, и ему снилось, будто идет он по улице, вдоль которой выстроились замки – неправдоподобно громадные в жутком свете звезд, с дверями, слишком широкими для любых человеческих надобностей, с бастионами, подпирающими ночное небо. И была война, и Родригес должен был выбрать себе один из замков, но гаргульи[7] на карнизах выглядели слишком свирепо и испортили сон.

Одно сновидение сменялось другим с лихорадочной быстротой, как это бывает у чрезмерно усталых людей; они мчались наперегонки, подталкивали друг дружку, спутывались и плясали в одной пестрой компании; мириады и мириады их проносились над головой Родригеса серыми, неистовыми, туманными сонмищами, и с последним из них пришел рассвет.

Родригес встал с матраса скорее с чувством облегчения, что этот суматошливый отдых наконец прекратился, чем действительно освеженный. Оставив Мораньо храпеть, он спустился вниз и, дождавшись, пока пожилая женщина сготовит завтрак, снова поднялся на чердак, чтобы разбудить слугу.

Мораньо, даже проснувшись на охапке сена, остался привержен фантастическому путешествию своего господина, как верблюд остается верен долгому пути в