Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

Наконец Родригес поднялся из-за стола – ведь он планировал выехать на рассвете – и тихо вышел из звеневшего песнями зала в комнату, где ждала его широкая постель. Вскоре он уснул, а снилась ему бесконечная охота на оленей в Тенистой Долине, вырезанная на деревянных панелях кровати.

Прошло, казалось, совсем немного времени, и Родригес услышал голоса – сначала далекие, потом все ближе и ближе – и неохотно пробудился от глубокого сна. Это звали его Мигель и Мораньо.

Выйдя наконец из спальни в просторный обеденный зал, он увидел, что там не осталось никаких следов вчерашнего веселого пира и лишь спокойная красота леса вливалась сквозь оба окна яркими лучами только что пробудившегося солнца и утренними голосами птиц; благодаря этому комната не выглядела печальной и не навевала грусти, как это бывает, когда мы наутро – или в следующем столетии – навещаем места, где недавно веселились, и обнаруживаем, что звуки музыки и песен покинули их навсегда.

Пока Родригес завтракал, зеленые стрелки с натянутыми луками на плечах дожидались его у дверей. Когда молодой человек был готов, вся компания отправилась в путь через утренний лес.

Родригес ничуть не подвергал сомнению свои честолюбивые желания; они парили слишком высоко, чтобы быть доступными холодной логике, однако, шагая по тропе среди лесных красот, в обществе веселых и свободных людей, наш молодой человек не мог не сожалеть о принятом решении. Но все мы должны руководствоваться некоей честолюбивой мечтой, и Родригес, выбрав себе цель, продолжал придерживаться ее. Была у него и другая мечта, но ее крылья были слишком слабы, чтобы она сумела подняться достаточно высоко и воплотиться хотя бы в надежду. К тому же осуществление ее непосредственно зависело от первой. Как чувствовал Родригес, только завоевав в бою замок, он мог питать какие-то надежды относительно Нижнего Света.

Его спутники почти не разговаривали, и наш молодой человек оставался наедине со своими мыслями. Часа через два пути они встретили зеленого лучника, который держал в поводу двух оседланных лошадей. К этому моменту они прошли лесом миль восемь.

– Лес прощается с вами, – сказал Мигель юноше, причем в голосе его отчетливо прозвучал вопрос. Неужели Родригес все-таки решится покинуть их, казалось, спрашивал он.

– Прощай, лес, – отозвался Родригес.

Мораньо тоже поглядывал на своего господина искоса, словно гадая, каким будет его ответ; когда же ответ прозвучал, он без возражений принял его и немедленно пошел к лошадям. Родригес вскочил в седло, а дружеские руки помогли сделать то же самое Мораньо.

– Прощайте, – еще раз повторил Мигель, и все лучники тоже прокричали:

– Прощайте!

– Попрощайтесь от моего имени, – прибавил Родригес, – с королем Тенистой Долины.

И тут в лесу громко треснул сучок.

– Чу! – воскликнул Мигель. – Должно быть, это кабан!

– Я не могу задерживаться для охоты, – ответил на это Родригес, – потому что мне предстоит далекий путь.

– А может, это король прощался с вами.

Молодой человек пристально всмотрелся в лесную чащу, но никого не увидел.

– Прощайте, – повторил он в последний раз.

Лошади были свежими, и Родригес пустил свою во весь опор, Мораньо тяжело поскакал следом. Мили через две лес кончился, и они поднялись вверх по каменистому склону, за гребнем которого снова начиналась равнина. Еще одно приключение осталось позади, и Родригес обернулся, чтобы с высоты бросить взгляд на зеленое, безмятежное, чуть колышущееся море листвы. Лес спал под ярким солнцем так спокойно, словно с их уходом под пологом его не осталось ни одного человека.

Потом они поехали дальше. В первый час, двигаясь легким галопом, путники покрыли расстояние в десять миль, а потом перешли на аллюр, который в нашем веке и в нашей стране люди, выбравшие тот же, что и мы, род занятий, называют «собачьей рысью», а это – семь миль в час. После двух таких часов они дали лошадям отдохнуть, ибо настал час сковороды. Спешившись, Мораньо со стоном потянулся, а потом достал из мешка самое разное мясо, на которое Родригес посмотрел с удивлением.

– Это для войн, сеньор, – пояснил Мораньо, ибо на какие бы войны они ни направлялись, зеленые стрелки снабдили их продовольствием с большим запасом.

Они поели, и Родригес думал о войнах, так как мысли о Серафине заставляли его печалиться, равно как и воспоминания о том, как он отказался от жизни в лесу; так он пытался черпать в будущем утешение, которого не могло дать прошлое.

После обеда они снова взобрались в седла и ехали почти три часа, пока наконец не увидели вдали на холме деревню, от которой, по словам Мигеля, до леса было пятьдесят миль.

– Заночуем там, – объявил Родригес, показывая рукой вперед, хотя до деревни оставалось еще миль семь или восемь.

– Да славятся все святые! – откликнулся Мораньо.

Тут они спешились и пошли пешком, потому что лошади их устали. Только к вечеру они шагом въехали на окраину деревни. На постоялом дворе, гостеприимный и приветливый облик которого ничуть не напоминал недоброй памяти гостиницу «Рыцарь и дракон», путники потребовали пристанища для всех четверых. Первым делом оба отправились на конюшню и только после того, как лошади были переданы заботам конюха, вернулись в гостиницу, причем Родригес и хозяин вынуждены были помочь Мораньо преодолеть три ступеньки перед входом, ибо за сегодняшний день бедняга прошел пешком девять миль и проскакал верхом пятьдесят и в результате оказался не в силах даже взобраться на крыльцо.

Несколько позднее Родригес в одиночестве сидел за столом, накрытым обильно и разнообразно, ибо в его честь хозяин распахнул двери своей кладовой, однако ел мало и без аппетита, как едят очень усталые люди. Вскоре он вознамерился лечь спать, и вот тут-то, на старой скрипучей лестнице, по которой молодой человек поднимался в обществе хозяина, он увидел льнущего к стене Мораньо.

Что же сказать о Мораньо? Я вижу, читатель, что твое сочувствие уже готово принять сторону бедного, усталого человека. Между тем Мораньо не совсем его заслуживает, как бы ни пытался он тебя провести. Он, читатель, был просто-напросто пьян. Я сообщаю тебе сию прискорбную правду, чтобы этот прохвост не удостоился твоей жалости, не имея на это никаких прав. Кроме того, он умер уже больше трехсот лет назад, в полной мере насладившись отпущенным ему сроком. Заслуживает ли он в связи с этим твоего сожаления? Или зависти? Кому или чему ты скорей позавидуешь? Как бы там ни было, Мораньо не заслужил никакого сочувствия