Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

хочет спать, он посмотрел сначала на ряды закрытых ставнями окон в соседних домах, а потом – на мягкую пыль под ногами, в которой днем нежились собаки. Дорожная пыль больше подходила к его теперешнему настроению, и потому он улегся на землю прямо на том месте, где сражался с неизвестным идальго.

Над улицей – словно гость, прибывший в поселок из соседней долины, – бродяжил прохладный ветерок, однако за четыре дня пути Родригес успел познакомиться со всем, что сопровождает странника в дороге; легкий бриз, холодивший его лоб, ничуть не беспокоил молодого человека, и, прежде чем ветер устал скитаться во мраке и угомонился, Родригес уже спал. Почти на самой границе между сном и явью – с какой ее стороны, Родригес не мог бы сказать точно – ему почудилось, что выходящее на балкон окно скрипнуло, и он тут же проснулся и бросил взгляд наверх, однако на темном балконе ничто не шелохнулось, а окно было крепко заперто. Очевидно, звук, донесшийся до него сверху, произвела не открываемая, а, наоборот, запираемая рама. Некоторое время Родригес еще гадал об этом, но вскоре его усталые мысли снова успокоились, и к молодому человеку пришел сон.

Родригеса разбудил мелкий дождь, брызгавший ему прямо в лицо, – и это, кстати, первый легкий дождь, попавший в романтическую повесть. Как правило, в подобных произведениях описаны бури, гнущие вековые дубы и превращающие их в освещенные вспышками молний кошмарные тени; грозы, под аккомпанемент которых злодеи бегут за границу или герои отыскивают место, где можно было бы укрыться от непогоды; а также треплющие широкие плащи ураганы, свирепый град и обильные снегопады, но до сих пор нигде не было сказано ни слова о легкой измороси. Между тем давно рассвело, наступило утро, но было оно бледным, унылым и безотрадным.

Балкон над Родригесом оставался пустым, но теперь, при свете разгорающегося дня, в нем не было ничего романтического. Дождевая вода монотонно капала с него вниз, и неприветливая нагота балкона казалась молодому человеку стократ хуже, чем самые зловещие ночные тени.

А потом Родригес вдруг увидел лежавшую рядом с ним на земле розу. И из всех фантазий, надежд и догадок, что в одночасье ожили в уме юноши, только в одном он был уверен – эта роза появилась здесь до того, как пошел дождь, ибо под цветком пыль все еще оставалась сухой и белой, в то время как вокруг она потемнела от влаги.

Родригес попытался сообразить, как долго мог продолжаться дождь; было вполне возможно, что роза пролежала в пыли всю ночь, однако тайна не желала уступать, и ее тень продолжала скрывать все, за исключением одного – того, что он уже знал: цветок оказался здесь прежде, чем начался дождь. Дом с балконом тоже хранил молчание и не подал Родригесу никакого знака.

Тогда молодой человек бережно спрятал розу под камзол – предварительно завернув ее в платок, ранее укрывавший мандолину, – чтобы увезти ее далеко от селения Нижний Свет, в края, где розы весьма распространены, и даже в такие места, где они не известны; об этом он, однако, пока не знал и не узнал вплоть до одного весьма отдаленного дня.

Не без грусти Родригес оставил дом с балконом под печальным дождем, а сам в одиночестве зашагал прочь – искать свои войны.

Хроника седьмая

О том, как Родригес оказался в Тенистой Долине

Родригес по-прежнему считал, что его христианский долг заключается в том, чтобы убить Мораньо. И все же больше, чем удобств и сухой погоды, ему недоставало бодрой болтовни слуги, равно как и его философии, в которую с одинаковой легкостью укладывались любые события. В первый день путешествия все было для Родригеса новым, и казалось, даже нежные анемоны составляют ему компанию, однако теперь юноша открыл для себя, что одинокому путнику дорога кажется намного длиннее.

Когда бы ни предложил он передохнуть или поесть, Мораньо немедленно соглашался со всеми его желаниями, и даже когда Родригес заговаривал о том, что завоюет замок участием в каких-то гипотетических войнах, слуга не сомневался в его словах. Теперь же он удалил Мораньо со своей службы и даже прогнал, угрожая шпагой, и у него не осталось никого, кто готовил бы ему еду и верил планам, которые строило его честолюбие. Никто больше не говорил о войнах как о естественном конце предпринятого Родригесом путешествия. Сейчас эти войны казались одиноко бредущему под дождем юноше слишком далекими, а мечты о замке – трудноосуществимыми. Между тем унылый дождь, капли которого нисколько не способствовали расцвету каких-бы то ни было надежд и фантазий, все лил, и лил, и лил…

Так, погруженный в горестные размышления, Родригес шел и шел сквозь мелкую изморось, и поселок Нижний Свет остался уже далеко позади, когда молодой человек неожиданно почуял запах жареной грудинки. Тогда он принялся оглядываться по сторонам в поисках какого-нибудь дома, откуда могли бы доноситься эти запахи, однако равнина вокруг оставалась пустынной и голой, если не считать разбросанных по ней невысоких кустарников. Посмотрев против ветра, который дул с запада и доносил до него знакомый (тут Родригес не мог ошибиться) запах, он увидел на фоне кустов небольшой костер, от которого поднимался серый дым, а рядом – скорчившуюся у огня фигуру какого-то толстяка, и, хотя лицо его было скрыто от Родригеса, это не мог быть не кто иной, как Мораньо. Когда же молодой человек увидел, что слуга нежно сжимает в руках злосчастную сковороду – то самое оружие, которое послужило неправедным делам его, – он чуть было снова не поддался благородному негодованию, однако сковорода навевала и другие, более приятные воспоминания, и Родригес неожиданно для себя рассердился совсем не так сильно, как ожидал. Что касалось его намерения убить Мораньо, то Родригес был уверен – во всяком случае, так ему казалось, – что нечестивый слуга расположился слишком далеко от дороги, чтобы его можно было настичь и подвергнуть заслуженному наказанию.

И, пренебрегая запахом грудинки, продолжавшим тревожить его обоняние, Родригес усмехнулся и зашагал по дороге дальше.

Между тем одна половина сковороды, стоявшей чуть набекрень, успела сильно разогреться, и растопленное сало стекло по ней к противоположному краю. Осторожно наклоняя сковороду, Мораньо заставлял жир медленно ползти по раскаленному металлу в обратном направлении, и тогда сало аппетитно шкварчало. Наконец Мораньо снял сковороду с огня и, захватив хорошо разгоревшееся полено, пошел вдоль дороги параллельно Родригесу. При этом он, словно нарочно, держался с наветренной стороны, и потому всякий раз, когда горячий