Эхо мертвого города - Наталья Тудаль

Скит впервые за все время слабо улыбнулся — криво, одними губами, но в этой улыбке было что-то похожее на благодарность.

— Справедливо, — произнес он, поднимаясь на ноги и морщась от боли в боку. — А теперь давайте двигаться. Ущелье Эха не ждет, и чем дольше мы сидим здесь, тем ближе Певец.

Ущелье Эха открылось перед нами через два часа пути, совершенно внезапно, без предупреждения, как это обычно бывает в Разломе, где пространство искажено настолько, что за поворотом может оказаться что угодно. От пропасти до подземного озера. Туннель резко расширился, и мы вышли на край гигантской расщелины, которая тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз, и уходила вверх и вниз на десятки, если не сотни метров. Стены ущелья были покрыты все тем же поющим мхом, но здесь он светился не ровным светом, а вспыхивал и гас, реагируя на малейшие колебания воздуха, словно огромный, раскинувшийся на мили живой индикатор звука. На дне ущелья угадывались очертания древних построек — тартарианских, судя по характерным шестиугольным формам, — но они были так далеко, что казались игрушечными. Через ущелье был перекинут мост — узкий, без перил, выложенный теми же плитами из «поющего металла», и плиты эти, потревоженные вибрациями, гудели низкой, предупреждающей нотой.

— Ущелье Эха, — прошептал Скит, и его голос, даже сведенный к минимуму, отразился от стен и вернулся к нам приглушенным, искаженным эхом, которое звучало совсем не так, как оригинал. — Здесь нельзя говорить. Нельзя кашлять, нельзя чихать, нельзя ронять камни под ноги. Любой звук усиливается, и если он достигнет определенной громкости, мох на стенах сдетонирует. Видите эти оранжевые прожилки? Это зрелый мох, который при резонансе взрывается не хуже армейского «Вопля», а эхо разнесет детонацию по всему ущелью, и тогда нас похоронит под тоннами камня.

— Зачем вообще было строить мост в таком месте? — спросила Серафина одними губами.

— Потому что другого пути к Эфир-Граду нет, — ответил Скит. — Тартарианцы сделали это намеренно. Ущелье Эха — естественный защитный барьер. Тот, кто не умеет ходить в тишине, не пройдет дальше. И, судя по всему, — он указал на скелет, лежавший у входа на мост, — многие пытались и не прошли.

Я посмотрел на скелет. Он был старым, одежда истлела почти полностью, но рядом с костями лежал ржавый эхо-глушитель и рассыпавшийся от времени заплечный мешок, из которого высыпались какие-то монеты и позеленевший медный амулет. Еще один искатель приключений, еще одна несбывшаяся мечта, еще одно предупреждение. Я насчитал у входа на мост не меньше пяти скелетов, и все они лежали в разных позах.

— Я пойду первым, — сказал я, разворачивая Сферу Тишины. — Если сорвусь — не пытайтесь меня ловить. Просто идите дальше.

— Очень вдохновляюще, Вэллс, — прошептала Серафина.

— Я реалист, — ответил я.

И мы двинулись через мост — медленно, осторожно, ступая так, чтобы даже поющий металл не отзывался на наши шаги. Сфера Тишины окутывала нас троих, заглушая дыхание, биение сердец, шорох одежды. В этой абсолютной тишине каждый шаг длился вечность, и я считал про себя, как учил Джиан Вэй: раз-два, раз-два, раз-два, — подчиняя тело ритму, не допуская ни одного лишнего движения. Где-то далеко внизу пульсировал эфирный мох, и его свет бросал на стены ущелья длинные, искаженные тени, которые двигались и извивались, даже когда мы стояли на месте.

Мост протянулся на добрых триста метров, но я не считал шагов — только вдохи. На середине пути Серафина, шедшая за мной, коснулась моего плеча, но я обернулся. Она указала вниз, и я увидел, что там, на дне ущелья, среди руин движется что-то огромное — темное, бесформенное, пульсирующее в такт вспышкам мха. Еще одно Искажение, или, может быть, сам Певец, который искал нас, но не догадывался посмотреть наверх. Мгновение — и оно скрылось в тени.

Я выдохнул и двинулся дальше. Когда мы наконец ступили на противоположную сторону ущелья, мои ноги дрожали от напряжения, а спина была мокрой от пота, несмотря на холод Разлома. Скит, перебравшийся последним, рухнул на колени и замер, тяжело дыша — беззвучно, одними губами. Серафина обернулась, посмотрела на мост, на скелеты, на пульсирующий мох, и я видел, как по ее лицу пробежала тень решимости, смешанной с печалью.

— Мы перешли, — прошептала она. — Значит, Эфир-Град близко.

— Близко, — подтвердил Скит, поднимаясь. — Теперь осталось только не умереть в последний момент. Самая сложная часть, знаете ли.

Мы двинулись дальше, к мертвому городу, который ждал нас уже двести лет.

Глава 14

Дорога к Воротам Эфир-Града заняла у нас еще два дня. Два дня изматывающего пути через лабиринт заброшенных тоннелей, где каждый шаг мог оказаться последним, а каждая тень скрывала если не Искажение, то ловушку, оставленную тартарианцами для незваных гостей. Мы шли медленно, часто останавливаясь, чтобы Скит мог свериться с ориентирами — старыми рунными указателями, которые сохранились лишь фрагментарно и которые он читал с трудом, щурясь сквозь перемотанные проволокой очки. Мое плечо постепенно заживало, хотя рана все еще давала о себе знать при резких движениях. Серафина полностью восстановилась, и ее искры снова вспыхивали при малейшем волнении, а Скит, несмотря на рану в боку, держался с упрямством, которое я мог бы счесть мужеством, если бы не знал истинной причины. Выходит, что старик шел к городу не ради нас и не ради золота, а ради искупления, которое, по его собственным словам, не мог получить ни от кого, кроме самого себя.

На третий день после перехода через Ущелье Эха туннель начал расширяться, и я заметил перемены. Поющий мох на стенах стал реже, а потом и вовсе исчез, уступив место чистому, обработанному камню — тем самым шестиугольным плитам, которые мы видели на Тропе Костей, только здесь они были целыми и располагались не под ногами, а на стенах и потолке, образуя сплошную облицовку, достойную дворцового зала. Свет тоже изменился. Вместо привычного зеленовато-голубого свечения мха здесь все было залито мягким, рассеянным сиянием, которое, казалось, исходило от самих стен, от каждой руны, выгравированной на плитах, от самого воздуха, насыщенного эфиром до такой степени, что он стал видимым — тонкая, переливающаяся дымка, которая струилась вдоль туннеля, словно