Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart

– Нужно твое разумение, ведун, – осторожно вмешался колдун, склонив набок голову, отчего все его многочисленные цацки меленько забренькали, зазвенели. – Спор у нас вышел с дорогим Иваром. Он, как муж ратный, склоняется в борении с чудищем к засаде. Вызнать берлогу твари, устроить схрон да и в нужный момент напасть боем лютым. Изрубить гадину в куски.

Вожак кивнул, подтверждая слова волшбаря, но тот, не обратив на это никакого внимания, продолжил:

– Я же хоть и несведущ в древних таинствах, однако ж где-то читывал, что подобных созданий простой сталью не одолеть. Все же не мертвяк какой или нечисть озерная, что от булата да серебра шарахается в испуге. А еще попадались мне, уже не упомню где и когда, заметки занятные: мол, поражает своих жертв дрянь сия взглядом смертельным. Он и является гибельным для всего живого. Да в этом-то и гибель чудища. Коль вовремя выскочить с зеркалом начищенным, то глянет нечисть лютая в отражение – и саму себя в камень обратит навеки. Вот и спорим с Иваром, какой ход лучше: силой аль смекалкой, как думаешь, ведун?

Я только открыл было рот, чтобы честно признаться, что понятия не имею ни про засады набежные, ни про древние тайны, да и про тварь эту страшную узнал лишь пару дней назад, но меня прервали самым наглым образом.

Кажется, Горын совсем перестал таиться и хоть как-то сдерживать себя.

– Зеркальце, – ядовито процедил он, передразнивая колдуна, – тоже мне девицу-красавицу нашли, чтоб она на отражение свое любовалась. Горе-борцуны! Такие, кто с зеркальцем на это чудище ходили, уже ни вам, ни кому другому ничего не расскажут. Так и стоят небось где-то дурнями каменными. Зато с зеркальцем в руках. Меньше тебе, ворожей бородатый, надо читать сказки заморские про баб змееголовых – глядишь, доживешь до седин. Тебе вроде недолго осталось.

Не надо было иметь мудрость старика Баяна и смекалку наставника Стояна, чтобы догадаться: в этом разговоре я принимал участие лишь как носильщик. И, судя по плохо скрываемому удовольствию на лицах главаря и колдуна, нужный им собеседник начал болтать. Как там недавно смеялся один из бородачей у костра? На девицу прыгает и гуляет…

Что ж, Неждан, по всему выходит, что ты именно та девица из шутейки.

А между тем Шинора, моментально позабыв про меня, уже наговаривал Горыну елейным голосом:

– Твоя правда, Горын-батюшка, не имеем мы глубоких познаний в таких делах. Потому не подсобишь ли ты нам советом каким?

И друг мой дорогой, костяной верный спутник, кого Лада-яга наставила помогать мне во всем да оберегать, вдруг легко и наивно согласился.

– Отчего ж не подсобить? – довольно заскрипел он. – Подсоблю. Я человек…

На миг он запнулся, но почти сразу продолжил:

– Человек… да, человек старый. Мудрый. Всякого повидал, много знаю. Да только мало кто слушает. – Он с нескрываемым вызовом посмотрел на меня. – Так что помогу советом. Есть борение одно, только… Как дойдем до места-логова чудища клятого, тогда и сядем крепко думать-решать, как применить. А пока на покой пора, все ж с первыми лучами солнца в путь-дорогу.

И он фальшиво зевнул, широко распахнув зубастую челюсть.

Я тоже стоял с разинутым ртом, совершенно ничего не понимая и не в силах поверить, чтобы хитрый, коварный Горын вдруг так легко и запросто подпал под неуклюжую лесть да переметнулся в помощники разбойников. Однако ж уши меня не подводили.

– Добро, – хмыкнул довольный главарь, едва усмехнувшись колдуну. Шинора же часто и взволнованно закивал и добавил:

– Да, да, уже поверьте, как дело сладится, мы вас не забудем.

И по мимолетному кровожадному проблеску на самом дне его глаз я убедился сполна: уж точно не забудут.

Не в силах больше сдерживать внутри клокочущий гнев, я резко развернулся и, даже не кивнув, заспешил обратно к кострам.

Стоило больших сил мне не швырнуть проклятый посох с коварной башкой подальше в кусты, а лишь воткнуть в землю подальше, за деревьями. В ярости я пнул так и оставленную свою накидку и плюхнулся на нее. Вид у меня, по всему, был такой грозный, что сунувшийся с расспросами Молчан только глянул мне в глаза и тут же отвалил подальше к остальным братушкам.

Чтобы быть целее.

Постой ватажников постепенно засыпал.

Я долго ворочался и все не мог никак забыться сном. То ли донельзя странное и диковинное поведение Горына, то ли загадочная череда событий последних дней терзали меня, но никак не удавалось даже сомкнуть глаз. А потому после множества бесплодных попыток я поднялся и стал бродить вокруг лагеря без цели. Дозорные, выставленные для порядку, на меня не обратили особого внимания: мало ли пошел ведун до ветру в кусты, всякое бывает, все мы люди, – и я не заметил, как убрел уже на порядочное расстояние от привала. А как опомнился да повернулся, то тлеющие и поддерживаемые дозорщиками костерки лишь смутно угадывались в смоляном мраке. Порешив, что уже достаточно нагулялся, я собрался было вертаться назад, когда в кустах неподалеку раздался едва различимый хруст.

Мигом хлопнув себя по связке оберегов и нашептав пару наговоров и от зверя лютого, и от беды случайной, я протянул руку за пояс и только теперь понял, что оставил в лагере и короб с ведунскими гостинцами, и посох. Вот растяпа! Однако ж верный спутник каждого уважающего себя человека, ножик, всегда был при мне и уже через миг впорхнул в руку, уютно примостившись шершавой рукоятью в ладони.

Но не успел я бросить в темноту ни одного нашептывания-клятья, как оттуда раздался знакомый лелейный голос:

– Тише, тише, ведун! Не ровен час, пришибешь бедного волшбаря каким колдунством. – На тропу из зарослей спокойно вышел Шинора. Пробормотал что-то быстро, и тут же между пальцами чаклуна вспыхнул огонек. Невольно оценив умелость своего непрошеного спутника в бормотании на духа огня, я все же зло проворчал, глядя в улыбающееся лицо:

– Ведуны не колдуют. Следил за мной?

– Да, – как ни в чем не бывало ответил Шинора и растянул рот в еще большей улыбке, топорща усы. – Тоже не спится в такую ночь, очельник. Вот и решил прогуляться. Смотрю: бредет по кромке леса хороший человек. Дай, думаю, составлю компанию. Авось вместе дорога веселей пойдет.

Впервые за долгое время я ощутил холодную злобу. Она нарастала где-то внутри, ширилась. Словно та губительная пустота, что до поры таилась от