Игра 1. Лиз - Tina Jay Rayder

После леса был городок.

Не тот, где я встретила Джея впервые. И не тот, где нас едва не сожгла лже-луна. Другой. Но тоже фальшиво-живой. С домами, рынком, людьми, которые очень старательно делали вид, что война — это где-то там, а у них тут обычная жизнь.

Не было уже никакой “обычной жизни”.

Это я поняла по глазам тех, кто нас видел.

Усталость. Напряжение. Постоянная готовность сорваться и бежать. Такое Игрой не вылечишь, если уже успела заразить.

Там к нам присоединились еще трое. Люди, сумевшие когда-то сбежать, когда я разнесла дворец Дмитрия. Не сразу вспомнили меня. Точнее, лицо не вспомнили. Но один мужчина — высокий, с перебитым носом и шрамом на подбородке — долго смотрел на меня, а потом сказал:

— Это ты.

— Я много кем была, — честно ответила я. — Уточни.

— Та самая. Из Гонок. Которая все там сломала к чертям.

— А. Да. — Я неловко почесала нос. — Было дело.

— Я пойду, — сказал он.

Вот так просто.

За ним пошла коротко остриженная девушка с лицом, будто ее уже давно ничем не удивить, и еще один парень — молчаливый, широкоплечий, с руками кузнеца и походкой человека, привыкшего выживать.

Не все соглашались.

И это было правильно.

Некоторые смотрели на нас, как на сумасшедших. Некоторые — как на покойников, которые пока еще не в курсе собственного положения. Некоторые просто отворачивались. Я их не осуждала. В здравом уме и инстинкте самосохранения за нами бы не пошел никто.

Но были и другие.

Те, кто уже устал бояться.

Те, кому было нечего терять.

Те, кто просто слишком сильно ненавидел Дмитрия и все, что он успел сделать.

К концу второго дня нас стало около двадцати.

Небольшой, разношерстный, упрямый отряд тех, кого нормальные люди вели бы не на войну, а прямиком к хорошему психиатру.

Мне нравилось.

Это, наверное, говорит обо мне плохо, но мне правда нравилось смотреть на них. Не как на солдат. Не как на мясо для будущей битвы. Как на людей, которые все же решили встать рядом. Пусть из разных причин. Пусть у каждого в голове свой страх, своя боль, свой расчет. Но рядом.

И вот это уже было чем-то.

Лагерь мы разбили у моря.

Место нашла я. Опять. Уже не удивлялась. Просто шла по берегу, смотрела на линию деревьев, на полосу песка, на речушку, впадающую в море, и точно знала: здесь.

Слева лес, справа вода, с трех сторон обзор, есть пресная вода, есть место под костры, есть где спрятаться. И — что важно — здесь было красиво. Не вызывающе. Не до боли. Просто хорошо. Теплый песок, тяжелая зелень деревьев, спокойная вода, небо над головой, ветер, который не рвал, а дышал.

— Здесь, — сказала я.

— И откуда ты это берешь? Знание. — спросил Джей.

— Не знаю. Просто чувствую.

Он ничего не сказал. Только посмотрел как-то странно. Слишком внимательно. В который раз уже.

Ну и ладно.

К вечеру лагерь ожил. Кто-то ставил навес. Кто-то таскал ветки. Кто-то разжигал костры. Кто-то ругался. Кто-то спорил, где лучше спать. А кто-то, конечно же, первым побежал в море.

Вета.

Естественно.

Она мчалась к воде с таким визгом, будто не было ни Гонок, ни дворца Дмитрия, ни смерти, ни войны. Только море. Только свобода. Только сейчас.

И вот тут меня отпустило.

Совсем немного.

Но отпустило.

Потому что если ребенок после всего этого способен еще так радоваться воде, значит, мы не совсем проиграли.

Я сама не заметила, как вслед за ней стянула куртку, сапоги и побежала к берегу.

Море встретило прохладой. Не холодом. Именно прохладой. Обнимающей, живой, уносящей с кожи пот, грязь, липкое напряжение и часть тех мыслей, от которых уже тошнило.

Я нырнула и поплыла глубже.

Далеко.

Потому что только в воде наконец можно было перестать держать лицо.

Снаружи ты все время кто-то.

Союзник.

Лидер.

Подруга.

Угроза.

Надежда.

Для кого-то — символ.

Для кого-то — та самая из Гонок.

Для кого-то — девчонка, которая слишком много на себя берет.

А под водой ты просто тело.

Дыхание.

Сердце.

Боль.

Я опустилась глубже и заорала.

Беззвучно, конечно. Под водой звуки и так становятся чем-то странным. Но я именно орала. Выпускала из себя все. Злость. Усталость. Страх. Чувство вины. Ненависть к Игре. Ненависть к себе за то, что иногда эта Игра мне все же нравится. Ненависть к тому, что я все еще жива, хотя Вик — нет. И что от одной этой мысли мне хочется то ли реветь, то ли ломать что-нибудь большое и дорогое. Например, шею Дмитрию.

Вода забрала крик.

Как всегда.

Она вообще умела молчать так, что на ее фоне любой человек казался истериком.

Я еще немного повисела под толщей воды, чувствуя, как изнутри все опустошается. Сначала это было страшно. Потом — облегченно. Потом снова страшно. И вот когда я уже почти смирилась с тем, что сейчас так и останусь болтаться где-то между дном и поверхностью, открыла глаза — и увидела, что рядом кто-то есть.

Конечно.

Кто же еще.

Джей.

Он держался за выступ скалы, будто ему тут было вполне удобно, и смотрел на меня с тем самым лицом, которое у него бывает, когда он уже все понял, но еще не решил, будет ли издеваться.

Я раздраженно взмахнула рукой. Он, конечно, не услышал ничего из того, что я хотела сказать. И слава богу. Потому что половина из этого была бы либо слишком честной, либо очень невежливой.

Он показал рукой вверх.

Мол, всплываем.

Ну да.

Придется.

На поверхности воздух уже пах вечером. Солнце садилось. Лагерь шумел где-то в стороне, но до нас доносились только смазанные голоса и плеск. Я откинула мокрые волосы назад и уставилась на него.

— Ты что, следишь за мной? — спросила я.

— Да, — сказал он.

Я прищурилась.

— Честно?

— А зачем врать?

— Ты невыносим.

— Ты тоже.

Мы поплыли к берегу молча.

Мне даже стало неловко. Чуть-чуть. Потому что он ведь не полез ко мне с расспросами. Не стал говорить “что случилось” таким тоном, будто я сейчас обязана красиво все объяснить. Просто пришел. Просто был рядом. И это, как назло, оказалось важнее слов.

Мы почти дошли до кромки