Человек, который съел Феникса - Лорд Дансени

отделения профсоюза. В те времена каждая девушка хотела выйти за водопроводчика. После смерти мужа миссис Малджер оказалась очень неплохо обеспечена. Тот, другой молодой человек скончался еще раньше. И сейчас воспоминания об этих двух мужчинах в ее жизни пронеслись в голове миссис Малджер, словно призраки, которые спешат домой, заслышав крик петуха.

А двое молодых людей в гостиной продолжали сыпать учеными фразами и все чаще цитировали строки из стихотворения, и эти строки постепенно складывались в картину, которая была внятна вдове; нет, речь шла не об их смысле, каким бы он ни был, а о знакомых звуках – о голосах и картинах давно прошедших весен, которые странным образом взблескивали и сверкали среди прозвучавших рифм. Миссис Малджер даже стало смешно, какие пустяки могут порой всколыхнуть твою память: никогда не знаешь заранее, что это будет.

– Несравненная красота и поэтическое совершенство «Оды к Розе»… – говорил один из студентов, а миссис Малджер все стояла в гостиной и улыбалась, и в конце концов юноша повернулся к ней и довольно резко сказал:

– Мне кажется, что стихотворение, которое мы обсуждаем, вряд ли представляет для вас интерес, миссис Малджер.

И на какое-то мгновение ее мысли сместились в далекое прошлое, но тотчас вернулись.

– А знаете, – задумчиво промолвила миссис Малджер, – ведь меня зовут Розой…

– Вот типичный образчик суждения non sequitur[14], – сказал один студент другому.

И миссис Малджер тотчас потребовала, чтобы ей растолковали, что это значит, а выслушав объяснение, сказала:

– Не так уж это нелогично, как вы утверждаете. Дело в том, что…

Тут миссис Малджер неожиданно остановилась. Ей вдруг вспомнилось, как однажды она ушла в лес на добрых пять миль от города, чтобы полюбоваться весной, и как услышала ружейный выстрел, и как все птицы, что на разные голоса пели вокруг, тотчас умолкли. Нет, вовсе не хотелось миссис Малджер прерывать оживленный разговор молодых людей, а то, что едва не сорвалось у нее с языка, наверняка заставило бы их замолчать, хотя она по-прежнему не видела особенного смысла в их болтовне. Пусть они говорят, подумала она. Пусть говорят, и пусть поют птицы.

– Я уверена, – сказала она, – что это действительно хорошее стихотворение.

Дело было в том, что «Ода к Розе» была когда-то написана в ее честь.

Выбор

Беда обрушилась на Арнольфа как удар грома. Еще вчера он был герцогом Торрес Агилес, рыцарем Ордена Странствующего Сокола, Наследным Оружейным Мастером Святой Артиллерии и владельцем обширных земельных угодий, но после неожиданно разразившегося скандала и короткого суда Арнольф был приговорен к месяцу тюремного заключения.

Тюрьма в Торидо была сырой и холодной, к тому же в ней было темно, как в погребе. Еще в Средние века здесь была темница, и герцог Торрес Агилес сидел в ее промозглом мраке наравне с другими преступниками – ворами и бандитами, которые беспорядочно переходили из камеры в камеру, из коридора в коридор, ибо никто не заботился об охране узников в месте, откуда, как говорили, невозможно бежать. По какой-то причине герцогу было дозволено добровольно уйти в отставку с должности Главного Кучера королевской парадной кареты; всех остальных постов и регалий его лишили.

И пока он размышлял обо всех этих вещах, перебирая в уме все, чего лишился, из стылой, сырой мглы вдруг появился человек, который выглядел намного веселее и жизнерадостнее, чем – как казалось герцогу – было возможно в этой обители несчастья и горестных раздумий. То был худой человек с резкими чертами и лицом таким смуглым, что оно казалось темным даже в окружающем мраке, однако оно отнюдь не было угрюмым; напротив, губы пришельца беспрестанно двигались, отпуская насмешливые замечания и шуточки, глаза смеялись, и казалось, что дух его отягощен унылой обстановкой тюрьмы не больше, чем отягощает стремительную ласточку окружающий воздух.

Это был цыган Пульони[15], и, когда он спросил: «Как поживаете, господин?», – бывший вельможа поднял голову, и его решимость не вести никаких разговоров с другими преступниками начала таять.

– Скверно, – ответил Арнольф.

– Сколько вам присудили, господин? – сказал Пульони.

– Месяц, – ответил обесчещенный аристократ и тяжело вздохнул.

– Мне тоже, – беспечно проговорил цыган.

Так и было. В некоторых делах, за которые он нес ответственность, Арнольф Торрес Агилес допустил вещи, которые можно было счесть взяточничеством и подкупом; описание сих деяний, сделанное судом, в точности совпало с соответствующими статьями закона, когда же эти описания легли на бумагу, последняя надежда для герцога исчезла. Правда, приговор мог быть в десять или двадцать раз суровее, но для Арнольфа это уже не имело значения, ибо его жизнь была погублена в любом случае.

А цыган просто украл цыпленка и впервые в жизни попался, хотя на протяжении многих лет имел обыкновение ужинать курятиной. Он, однако, оказался уличен в краже в крайне неблагоприятное время, ибо за короткое время в одной из провинций страны было похищено несколько тысяч цыплят и деревенские жители в один голос выражали свое раздражение и тревогу, а закон всегда прислушивается к подобным вещам. Вот почему в качестве наказания за свою трапезу Пульони получил целый месяц тюремного заключения.

– Всего-то месяц! – воскликнул цыган. – Это же сущий пустяк!

Он покрутил в воздухе пальцами, и сразу же месячный срок стал казаться Арнольфу ерундой.

– Труд всей моей жизни погиб, – сказал герцог.

– Мы не можем этого знать, – ответил Пульони.

– Чего мы не можем знать? – спросил Арнольф.

– Человеку не дано знать, хорошо или плохо то, что с ним случается, а также как и почему это случается, – пояснил цыган.

И несчастный герцог посмотрел в пол и ничего не ответил.

– Только моя мать умеет видеть вещи такими, каковы они на самом деле, – добавил Пульони.

– Твоя мать ясновидящая?! – воскликнул Арнольф, чье удивление преодолело даже владевшее им отчаяние.

– Ну да, – сказал цыган.

Тут пришел тюремщик, чтобы запереть заключенных каждого в его камере, ибо преступникам разрешалось навещать друг друга только в течение нескольких часов в продолжение дня.

И какое-то время спустя срок заключения цыгана истек, а еще через несколько дней вышел на свободу Арнольф. В том краю как раз кончался последний зимний месяц, и, когда поверженный герцог покинул тюрьму, весна уже во всю играла всеми своими красками, и цыган ждал его за огромной аркой тюремных ворот и улыбался солнцу.

– Почему вы печалитесь, господин, когда я весел? – сказал цыган. – Да еще в такой отличный денек!

Арнольф ненадолго поднял глаза к небу, потом снова понурил голову и ничего не ответил.

– Ну ничего, моя мать все нам скажет, – проговорил Пульони.

– Твоя