Человек, который съел Феникса - Лорд Дансени

– Тогда пусть просто не включает его, – предложил Брок.

– Она говорит, что не желает вспоминать о музыке вовсе.

– Надо будет выяснить о ней все, возможно, это заинтересует публику, – важно сказал юноша, ведь он начал работать репортером совсем недавно.

– Я и то ничего о ней не узнала, – возразила миссис Меддип. – Всеми переговорами занимался ее поверенный. Он даже не назвал ее имени; скорее всего, она пользуется псевдонимом. Вам, репортерам, будет нелегко расколоть такой орешек.

– Напрасно вы так думаете, миссис Меддип, – усмехнулся Брок. – Мы все выясним очень быстро, и чем больше мы узнаем, тем громче будет сенсация.

За этим разговором молодой человек совершенно забыл о необходимости защищаться от доброты миссис Меддип; он забыл даже, правда – лишь на эти короткие минуты, о своей собственной беде, ибо сейчас его разум был полностью захвачен мыслями о работе на благо общества. И когда миссис Меддип повторно спросила, не принести ли к нему в комнату радиоприемник, он поблагодарил и согласился.

– Приемник стоит снаружи, в коридоре, – сказала миссис Меддип. – Новая жиличка будет здесь через полчаса.

И они вышли в коридор, чтобы забрать приемник; Брок внес его в комнату и взгромоздил на стол. И на протяжении минуты или двух миссис Меддип – как часто бывает – нахваливала свою собственность, подробно рассказывая о технических характеристиках приемника, и, даже когда Брок нажал кнопку включения, хозяйка все не уходила, ожидая услышать от него подтверждение, что-де приемник и впрямь очень хороший. Впрочем, миссис Меддип не преминула предупредить молодого человека, что еще очень рано, что еще не все радиостанции вышли в эфир, поэтому ему следует радоваться, если приемник вообще заговорит.

Когда один человек показывает другому какое-то свое маленькое сокровище, мы все – если только нам довелось подслушать их разговор – склонны улыбаться потаенной, но полной сознания собственного превосходства улыбкой; в данном случае, однако, улыбаться совершенно нечему, ибо нет и не может быть радиоприемника, разумеется – исправного, который не мог бы, не опасаясь конфуза, занять достойное место средь тех семи чудес, которыми так бахвалится мир. Его не превзойдут и Великие пирамиды Гизы, Висячие сады Семирамиды на равных поспорят с его красотой, Колосс Родосский не усмехнется, глядя на него с высоты, и даже в храме Артемиды в Эфесе не найдется столь великого чуда; гробница Мавзола не сравнится с ним своей торжественной тишиной, Александрийский маяк не затмит своим светом, и статуя Зевса не посмотрит на него с насмешкой и презрением, ибо все эти вещи, существа и боги признают его таким же, как они, – одним из объектов почтительного восхищения людей.

В общем, когда Брок включил радио, оно заработало, потому что день уже начался: оно хрипело, булькало, бормотало или принималось петь, по мере того как молодой человек поворачивал рукоятки. Далекие люди говорили на неведомых языках, пел орган, голос которого куда величественнее человеческого, звучали обрывки песен. Миссис Меддип оказалась права: молодой репортер ободрился, гнетущее одиночество отступило, и она с удовлетворением увидела, что он улыбается. Брок все крутил ручки, пока замечательный приемник был ему внове, и каждая зарубежная радиостанция, чей позывной раздавался в эфире, дарил миссис Меддип такую же радость, какую дарит матери каждое слово, произнесенное ее двухлетним ребенком при гостях.

– Хороший приемник, правда? – сказала она.

– Просто чудесный, миссис Меддип! – ответил Брок. – Честное слово, замечательный.

И тут в приемнике прозвучали позывные варшавского радио. И Брок, и миссис Меддип слышали его совершенно отчетливо. «Радио Польска», – сказал приемник и добавил: «Варшава». Сначала молодой человек повернул ручку настройки дальше, но, когда миссис Меддип объяснила ему, чтó это была за станция, Брок снова настроился на нее просто потому, что это было самое настоящее чудо – слышать голоса из столь удаленного города. Но к тому моменту, когда ему удалось вернуться на нужную волну, там уже пела какая-то женщина. И тут улыбка вдруг исчезла с лица молодого человека; казалось, он потерял всякое желание слушать передачу из далекой Варшавы. Хуже того, он больше не притворялся, будто у него все отлично, и миссис Меддип поняла, что ее постигла неудача, даже несмотря на чудесный приемник. А ведь песня, которую пела молодая женщина, была английская.

«Она заставила его о чем-то вспомнить», – сказала себе миссис Меддип.

Мистер Брок тем временем наклонился к приемнику, прислушался, кивнул сам себе – и нажал кнопку «выключить». Несколько мгновений после этого он сидел неподвижно, но в душе у него происходило короткое и яростное столкновение между решимостью ни в коем случае не показывать своей слабости и своей потребности в утешении и другим, более простым чувством, которому эта решимость довольно быстро уступила. А миссис Меддип, каким-то образом догадавшись, что происходит с молодым человеком, сказала:

– Что стряслось, мистер Брок?

И что-то в ее голосе заставило молодого человека рассказать свою историю.

– Это случилось очень давно, миссис Меддип.

«Очень давно? А ведь мальчику-то не больше двадцати двух», – подумала миссис Меддип.

– То есть на самом деле примерно год назад, – уточнил молодой человек. – Но началось все намного раньше… – (Можно подумать, будто начало всех историй не уходит в глубины веков.) – Я был совсем молод, когда впервые увидел ее… Я имею в виду, моложе, чем сейчас, – добавил он.

И сочувствие миссис Меддип, невидимое, как радиоволны, пролилось на него и помогло взять себя в руки, так что молодой человек почти перестал запинаться и рассказал о том, как в графстве Кент распускались после зимы вишневые деревья, как покрывались бело-розовой кипенью фруктовые сады, как выбрасывали молодые побеги бледно-желтые примулы, как в ореховых зарослях появились многочисленные анемоны, а следом за ними расцвели пролески, ковром покрывая землю в лесу, пока она не начинала соперничать голубизной с лазурью небес.

Молодой человек так долго рассказывал о своем доме на холмах, где цвели эти фруктовые сады и росли светлые ореховые леса, что миссис Меддип даже задумалась, когда же он подойдет к главному в своем рассказе – к тому главному, о котором Брок пока умалчивал то ли из стеснительности, то ли нарочно, желая ее заинтриговать, к тому, о чем миссис Меддип, как ни странно, могла бы поведать ему сама, хотя о молодом жильце ей было почти ничего не известно.

Это началось с приходом весны, объяснил юноша. Весной на него всегда нападало желание бродить по окрестностям, и каждая птичья трель, казалось, звала его в холмы, и каждый листок на ветвях,