Кочевники Пустоты - Илья Аксёнов

окрасился в розовый, а море внизу было спокойным, как зеркало. Они сидели на террасе, но разговор не клеился. Слишком много всего произошло за эти дни. Слишком много эмоций, слишком много мыслей.

Анна первой поднялась. Она подошла к Алексею, взяла его за руку и молча потянула за собой — в дом. Он не спрашивал. Он знал.

В спальне было темно, только звёзды заглядывали в мансардное окно. Анна остановилась посреди комнаты, повернулась к нему. Её глаза блестели — не от слёз, от чего-то другого. От радости. От облегчения. От любви.

— Мы сделали это, — сказала она. — Мы действительно сделали это.

— Да, — ответил он. — Мы сделали.

Она шагнула ближе. Её руки легли на его плечи, скользнули вниз, к груди. Он чувствовал тепло её ладоней через ткань рубашки. Его собственные руки легли на её талию — привычным, родным жестом.

— Ты помнишь наш первый полёт? — спросила она.

— Галапагосы. Холодный кофе.

— Я тогда подумала: вот человек, который может всё. А он привёз мне остывший кофе.

— Я просто хотел тебя увидеть.

— Знаю. — Она встала на цыпочки и поцеловала его. Медленно, нежно, без спешки. — Ты всегда этого хотел. И я тоже.

Их одежда оказалась на полу — сама собой, без усилий. Они опустились на кровать, и Анна почувствовала, как его руки скользят по её спине, по плечам, по бёдрам — везде, где кожа была особенно чувствительной. Она отвечала тем же — её пальцы изучали его тело так, словно в первый раз, хотя на самом деле она знала его наизусть. Каждый шрам. Каждую мышцу. Каждую точку, прикосновение к которой заставляло его вздрагивать.

Она любила его. Любила не за гениальность, не за батарею, не за победу. Любила за то, как он смотрел на неё — так, словно она была единственным человеком во Вселенной. Любила за то, как он слушал её — даже когда она говорила глупости. Любила за то, как он держал её руку в самые страшные моменты.

И сейчас, в этой темноте, под звёздами, они были только вдвоём. Никаких битв, никаких законов, никаких врагов. Только он. Только она. Только любовь.

Волны океана внизу разбивались о скалы — ритмично, размеренно, как сердцебиение. Их собственные сердца бились быстрее, но постепенно замедлялись. Анна закрыла глаза и просто чувствовала. Тепло его тела. Запах его кожи — море, дерево, что-то ещё, неуловимое, родное. Его дыхание на своей щеке.

Она не знала, сколько прошло времени — минута, час, вечность. Но когда всё закончилось, они лежали, обнявшись, и молчали. Слов не требовалось. Всё было сказано — не словами.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил он. — Я тебя тоже.

Она тихо рассмеялась и прижалась к нему крепче. И они уснули — вместе, в своём доме, над океаном, под звёздами.

--

Через неделю «Прометей» показал новую карту мира.

Сорок семь стран присоединились к Хартии. «Cross & Associates» объявила о прекращении консультационной деятельности в сфере воздушного права и переориентации на возобновляемую энергетику. Кросс, сидя в своём женевском офисе, смотрел на ту же карту. Он не был побеждён — он был переигран. И он это признал.

Анна и Алексей смотрели на звёзды. Их дом был тих. Их мир был в безопасности. Их мечта — стала реальностью. А на востоке, над Тихим океаном, уже поднимались в небо первые флайеры, построенные по государственной программе. Их огни были похожи на звёзды — только ближе. Теплее. Живее.

Восток принёс ветер. И этот ветер был свободным

Глава 22. Глубина

Утро на ирландском побережье выдалось тихим и ясным. Океан лениво накатывал на песок, оставляя после себя пенную кайму и мокрые россыпи гальки. Солнце только поднялось над горизонтом, окрашивая воду в оттенки розового золота.

Анна и Алексей лежали на пляже у подножия своей скалы. Просто лежали — на старом пледе, который Анна притащила из дома. Волосы её растрепались, в них запутались песчинки. Алексей смотрел в небо, но не так, как обычно — не с расчётом, не с анализом. Просто смотрел.

— Помнишь, как мы познакомились? — спросила Анна.

— Конференция в Бостоне. Я бубнил про термодинамику.

— А я рисовала карикатуры на президиум.

— Я тогда подумал: «Кто эта сумасшедшая, которая смеётся над сенатором Грейвзом?»

— А я подумала: «Кто этот зануда, который говорит так, будто ему скучно жить?»

— И? — Алексей повернул голову.

— Оказалось, не зануда. — Анна улыбнулась. — Просто человек, который слишком много думает.

— А ты оказалась не сумасшедшая.

— Нет?

— Нет. Ты оказалась гораздо более сумасшедшей, чем я думал.

Она рассмеялась и пихнула его локтем. Он поймал её руку и прижал к своей груди.

— Знаешь, о чём я жалею? — спросил он.

— О чём?

— Что мы не познакомились раньше. До всего этого. До батареи, до войны, до Кросса.

— Если бы мы познакомились раньше, ничего бы этого не было, — сказала Анна. — Ты бы не создал батарею, потому что я бы отвлекала тебя от работы.

— Возможно.

— И мир был бы другим. Хуже. Медленнее. Страшнее. — Она повернулась на бок, подперев голову рукой. — Всё случилось так, как должно было случиться. Мы встретились, когда были нужны друг другу. И когда мир нуждался в нас.

Алексей задумался. Потом кивнул.

— Ты правда так думаешь?

— Я всегда права, — сказала Анна. — Просто ты не всегда это замечаешь.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она впервые увидела на конференции, где он бубнил про термодинамику, а она рисовала карикатуры.

Они снова легли на спину и замолчали. Небо было бездонным — такого насыщенного синего цвета, какой бывает только над Атлантикой в погожий день. Чайки кружили над скалами, высматривая рыбу. Вереск на вершине утёса качался под ветром.

— О чём ты думаешь? — спросил Алексей.

— О том, как всё изменилось, — ответила Анна. — Раньше, чтобы попасть на такой пляж, нам пришлось бы ехать несколько часов по серпантинам. А теперь мы просто спускаемся со своей скалы. Раньше мы сидели в пробках, дышали выхлопными газами, мечтали о выходных. А теперь каждый день — как выходной. Мы живём там, где красиво, а работаем там, где нужно. Это... удивительно.

— Ты скучаешь по прошлому?

— Нет. — Она покачала головой. — По людям — да. По Масарику. По тем, кто не долетел. Но по прошлой жизни — нет. Та жизнь была... тесной. Как старая одежда, из которой вырос.

— А эта?

— Эта — впору. — Она прижалась к нему. — Особенно когда ты рядом.

Они лежали