Дневник благодарности - Наталья Куценко

Могли бы они стать моими друзьями — Даша, Алиса, Оля, или даже Влад и Климов? Или правильней спросить, мог бы стать для них другом я? Что я могу им дать? Не знаю, раньше всегда казалось, что у меня нет ничего, что я мог бы предложить. Что я недостаточно интересен, недостаточно крут. А сейчас мне кажется, что проблема вовсе не в этом, а в том, что я просто никогда не хотел давать что-то взамен. Или не знал, как это сделать и что вообще нужно давать. Может Климов и прав, хотя он и извинился за свои слова, но я ведь действительно очень много думаю о себе. Вот даже он, хоть и рычит и ругается, но все равно умеет проявлять, пусть и порой агрессивную, но заботу. Он ведь столько раз мог просто наплевать на меня. Или Даша и Алиса. Сколько раз они сами подходили ко мне, а я до сих пор так мало о них знаю.

Я как-то писал в дневнике про Леньку, моего приятеля из школы. Да, мы не были закадычными друзьями, но по его ли вине? Да, мы болтали о всякой ерунде. И потом после школы, ведь он звонил и не раз, предлагал встретиться, но я почти всегда отказывал. А сам я почти никогда не писал и не звонил. Мне почему-то казалось это стыдным, неловким, будто я навязываюсь, и что ему это будет не нужно, что он не поймет, а потом я говорил себе, что и мне это не больно-то надо.

Я вообще всегда общался с людьми чисто ситуативно — если мы рядом, то да, а если нет, то и ладно. Но, на самом деле, мне всегда хотелось, чтобы бы в моей жизни появился хотя бы один человек, который бы меня выслушал, которому было бы не все равно, что со мной. Но при этом сказать об этом кому-то вслух, попросить — никогда, это же стыдно. Может, дело в том, что я просто трус? Всегда боюсь, что меня не примут и потому заранее пытаюсь отгородиться от людей, даже тех, кто оставался рядом? Как Сашка, как Леня… Ведь так проще — если ты так и не сблизился с человеком, расставаться будет гораздо проще. Видимо, я слишком хорошо усвоил только один урок, что терять — слишком больно. А расставание все равно случается рано или поздно.

Но даже если я сам виноват в том, что я совершенно один, я не знаю где найти силы, чтобы переломить это. Меня словно несет бурный поток. Кругом ничего не видно, ты то погружаешься в мутную воду, то на пару секунд всплываешь на поверхность, но только чтобы сделать пару глотков воздуха, а потом тебя снова бросает на камни, бьет обломками веток. Мне так хочется вырваться, чтобы кто-то подал мне руку…

Руку? Понятно. Я улыбаюсь пришедшей мысли.

Признай, ведь тогда, два дня назад, когда ты стоял в той бухте в холодной воде, ты ведь был рад, что Климов приехал. Что он нашел тебя, а потом сказал это «расскажи». Сбежать для того, чтобы кто-то тебя нашел, даже так, просто потому, что потом придется отвечать за твою пропажу. Сбежать, чтобы тебя нашли и потом не пришлось возвращаться домой одному… Как ребенок, честное слово.

Чтобы кто-то подал тебе руку, прочитал твои мысли; и тебе не нужно было бы мучительно подбирать слова, не зная, как начать разговор о том, что тебя действительно волнует. Мне всегда хотелось, чтобы такой человек появился сам собой, и чтобы мне не пришлось ничего объяснять. Глупо, не правда ли? Столько раз говорить о том, чтобы кто-то не лез в твою голову и при этом именно этого и хотеть.

Только вот заслужил ли я эту самую руку?

***

Я выхожу из лифта на своем этаже, намереваясь опять скрыться в своей комнате, но прямо там, на площадке, встречаю Димку. Он сидит на диване, низко склонившись над чем-то, а когда поднимает голову, услышав стук двери, я понимаю, что у него на коленях лежит гитара.

У парнишки сейчас какое-то бледное лицо, он весь словно потускнел, даже улыбка поблекла.

— Смотри, — говорит он грустно, указывая на инструмент.

Я подхожу ближе и вижу, что по медово-золотистому корпусу пошла глубокая трещина.

— Это Дашина? — желание немедленно уйти опять нарастает. Это ведь тогда из-за меня она упала.

— Ага, — Димка дотрагивается до струны, звук выходит каким-то глухим и пустым. — Даша привезла ее с собой, — продолжает он, вовсе не жалея меня. — Бедная, — он ласково гладит ладонью корпус, будто это не инструмент, а живое существо у него на коленях.

Я молча стою, не зная что делать. Уйти как-то неловко, стоять тоже.

— А ее можно как-то починить? — наконец спрашиваю я.

— Не знаю. Я не умею.

— А что, если ее заклеить? — я не могу оставить мысль, что инструменту уже ничем не помочь.

Димка поднимает голову и в его глазах загорается надежда.

— Можно попробовать.

— Вряд ли станет хуже, — я пытаюсь улыбнуться.

Почему-то сейчас мне это кажется очень важным. Я будто хватаюсь за соломинку. Хоть что-то я могу, если не изменить, то хотя бы попытаться исправить?

— Только чем? — Димка, видимо, тоже загорелся моей идеей.

— Ну скотч тут вряд ли подойдет, клей, наверное, тоже…

— Может пойдем к дяде Мише? Это наш завхоз, — предлагает Димка.

Завхоз обитает на первом этаже главного корпуса. У него именно такая комната, какую я себе и представлял — куча хлама, точнее сломанных, но так и не починенных вещей, стулья, мотки проводов, инструменты, разные банки с краской, метлы-грабли, в общем, запасы на все случаи жизни. Дядя Миша — высокий, полноватый мужчина, с редкими светлыми волосами, улыбается Димке, на меня смотрит немного удивленно, но тоже приветливо. Он чем-то напоминает мне моего соседа, его теску. Мы показываем ему гитару.

— Мда, — цокает он, разглядывая трещину. — Нехорошо получилось… Я Дим, тоже в таком не очень разбираюсь, — с сожалением говорит он. — Хорошо, что хоть трещина не через весь корпус пошла, а сбоку. Но тут, понимаешь, кусочка не хватает. Сюда бы что-то вставить, заклеить, может, тогда получится.

— А что вставить? — спрашиваю я.

— Ну деревяшку какую-нибудь, только тонкую. А из какого она дерева, вы знаете? Сюда бы такое же…

— Из сосны, — тут же отвечает Димка. — Мне Даша говорила.

— Сосна, это хорошо, у меня как раз есть такие деревяшки, — дядя Миша подходит к окну, заглядывая внутрь корпуса, — Ага, — потом пыхтя роется в столе, наконец найдя моток желтого бумажного скотча.

— У вас руки-то потоньше, — говорит он, протягивая мне скотч. — Хотя струны все равно надо будет снять. Смотри, тут, изнутри заклеишь, чтобы потом внутрь ничего не попало, — поясняет он.

— Вряд ли у меня получится, — я поднимаю руки с ладонями затянутыми бинтами.

— И я не смогу, — грустно говорит Димка, — я ее только доломаю.

— М? А ну еще кого-то поищите, — продолжает дядя Миша. — Я пока доски найду, клей и выстругаю что надо, — он трет подбородок. — И струны попробуйте снять, только аккуратно, они натянуты сильно, могут стрельнуть. У меня пальцы не такие ловкие.

Я киваю, и мы с Димкой выходим на улицу, где солнце уже рассеяло утренний туман, и садимся на скамейку. Я пытаюсь разобраться, как вообще развязать эти узелки, три из полупрозрачного нейлона, три вообще из металла. Димка вдруг встает, и я слышу знакомый голос:

— Что делаем?

— Костя! А мы тут Дашину гитару починить пытаемся. Ты умеешь струны снимать?

— Давай глянем, — Климов садится рядом со мной, и я передаю ему инструмент.

— Вы умеете?

— Нет. Но пару раз видел, как Дарья струну меняла.

Пока он внимательно