Дневник благодарности - Наталья Куценко

Стоп. А вот об этом лучше не думать. Он сам во всем виноват. — Он… Не знаю почему он этого не сделал, может, боялся, что люди скажут. Мы и до смерти мамы не особо ладили. Она… Он всегда говорил, что она слишком меня опекает. Что я вырасту девчонкой. Они вечно из-за этого ссорились.

— То, что он так говорил, не значит, что он тебя не любил.

— Ой, вот только не надо мне сейчас рассказывать, что это такое проявление любви. Он меня всегда стеснялся.

Климов молчит какое-то время, может, ждет, что я сам заговорю, но так и не дождавшись, говорит:

— Расскажи.

Рассказать? Ему? Вряд ли это хорошая идея. Но с другой стороны, эти его сухие слова о моей «истории». Возможно, я опять ошибаюсь, но, может, если я расскажу, он хотя бы отстанет от меня?

— Он всегда меня стеснялся, — повторяю я. — У его коллеги было двое сыновей, один ходил на кикбоксинг, другой велоспортом занялся. А я книжки читал. Детские сказки, так он это называл. Это его раздражало. Он говорил, что я вечно прячусь за мамину юбку… Когда она… Когда она заболела, они решили ничего мне не говорить. Точнее я видел, конечно, что с ней что-то не так. Мама говорила, что все будет хорошо, что она выздоровеет. Она не хотела меня расстраивать. Но лучше бы сказала. Он молчал до самого конца. Просто взял и отвез меня к бабушке. Сказал, что заберет через неделю. Но он не приехал. Я слышал, как они говорили по телефону, но со мной он говорить не хотел. Вначале бабушка меня успокаивала, говорила, что все хорошо, но через три недели я уже просто ей не верил. А потом… — я чувствую, как к горлу подкатывает комок. Но я не хочу молчать. Я хочу объяснить, что бы он понял, наконец! — Потом он позвонил и сказал, что мама… умерла. Он даже не приехал за нами, попросил какого-то с работы. М-мы приехали домой, а там уже поминки. То есть похороны уже прошли. Он позвонил после них. Я никогда его за это не прощу. За то, что он так и не позволил мне попрощаться с мамой, за то, что даже не сказал, что происходит! Когда я все понял… У меня случилась истерика, а он наорал на меня, отвел в комнату, чтобы меня не видели. Я не помню точно, что он говорил, но там было что-то вроде того, что я должен держать себя в руках и…

Мне становится больно говорить, и я делаю пару вздохов, чтобы отдышаться. Климов молчит, но не сводит с меня глаз.

— Так что не надо мне говорить что-то о моем отце. Как только мама умерла, он просто наплевал на меня. Постоянно пропадал на работе, мог сутками не появляться. К нам переехала бабушка. Она была доброй… Очень переживала, ей было жаль меня, и она расстраивалась, что мы с отцом ссоримся… Примерно через год, чуть больше, у нее случился инсульт. Отца не было дома. Я не знал, что делать. Побежал к нашим соседям, они вызвали скорую… Она неделю пролежала в больнице и умерла, так и не придя в себя. То есть она потом пришла в себя, но меня так и не узнала. Будто я… Будто меня никогда не существовало. Она все звала моего отца и его сестру — тетю Таню. Но тетя Таня так и не приехала. Даже на похороны. После этого мы с отцом окончательно поссорились. Потом он как-то раз напился и сказал, что это я ее довел… Бабушку. Что это я виноват… Что это все мои выходки. Можно подумать, он не виноват? Как будто только я… — я поднимаю голову, чтобы не дать себе расплакаться, пытаюсь отдышаться, и с каждым вздохом боль в горле стихает. А потом, чтобы окончательно отогнать воспоминания, я встряхиваю головой и чуть улыбаясь спрашиваю: — Ну что, такая история зайдет?

Климов долго ничего не отвечает, даже не смотрит на меня, просто разглядывая гальку у себя под ногами, только иногда чуть хмурится. Мне очень хочется курить, но просить у него сигареты я не решаюсь. В этой тишине снова начинают пробуждаться мои сомнения. Может, не стоило всего этого говорить? Вдруг он снова подумает, что я хочу, чтобы меня пожалели? Все же не стоило…

— Я просто хотел, чтобы вы поняли, что…

— Я понял, — он тихо прерывает меня. Мне почему-то не хочется уточнять, что именно. Плевать. Пусть думает, что хочет. Внутри снова пусто. И от этого даже немного смешно. Мне никогда не найти подходящих слов, чтобы объяснить то, что я чувствую. Их просто не существует. А может, это со мной что-то не так и я слишком сильно реагирую… Но что мне делать с тем, что я никак не могу отпустить все это? И теперь еще эти сны… Почему он не оставит меня в покое? Может, если бы он просто исчез, если бы не напоминал о себе, я бы просто забыл и…

— Тебе снятся кошмары?

— Что? — я выныриваю из своих мыслей. — Да сколько можно уже?! Я же просил! — пытаюсь подняться, но ногу опять пронзает боль, и я падаю обратно. — Черт…

— Это связано с аварией? — продолжает он, не обращая внимание на мою реакцию. — Я просто хочу понять, — повторяет он чуть мягче.

Я упрямо молчу, стараясь дышать, чтобы боль прошла.

— Слушай, я предлагаю тебе перемирие. Если ты хочешь, чтобы тебя поняли, придется говорить.

— Нет. Не авария. Но… Да, мне снился… Он, — меня пробирает дрожь от воспоминаний. И опять всплывают слова Оли. — А еще Ольга. Она сказала, что у меня за спиной мертвецы. У каждого из нас. Я знаю, что это был сон, но я никак не могу перестать думать об этом. Вдруг это из-за них? Эти чертовы способности.

— Мертвецы? — Климов напрягается.

— Да. Она еще… — я осекаюсь, не зная стоит ли мне говорить о том случае с сигаретой. Не хочется быть стукачом.

— Что?

— Неважно.

Климов молчит, а потом все же достает сигареты.

— Это просто сон, — наконец отзывается Климов, но в его голосе мне слышится неуверенность.

— Просто сон и ни доли правды?

— Ну… Я не верю, что способности из-за этого, и не верю в то, что это некое проклятье, — он чуть насмешливо хмыкает.

— А что тогда? — он опять молчит, и я решаюсь задать другой вопрос. — Но вы не отрицаете, что у нас есть что-то общее, что у каждого кто-то умер.

— Не у каждого. Но если брать нас, кхм, взрослых, так сказать, то да… Это распространенная история.

— И у Даши, и Влада?

— Да, — нехотя отвечает он. А потом опять, чуть поморщившись, продолжает, — я не знаю всех подробностей. У Даши, примерно два с половиной года назад погиб друг, на ее глазах. Вроде он был ее однокурсником, они всей группой были в походе, и он упал со скалы. Она почти ничего не рассказывала, мне, по крайней мере, она говорила немного. После этого у нее случился нервный срыв, ее положили в больницу, но там стало только хуже. А потом ее забрал сюда Буров. Когда ее привезли, она полгода вообще почти не говорила. Долго отходила от лекарств. А о Владе я знаю и того меньше, хотя Даша наверняка знает подробности, они примерно в одно время сюда попали. Я знаю только, что он сирота, вырос в детдоме, и что у него тоже погиб друг, и что это он нашел Дашу. Но подробностей я не знаю.

— А вы? Кто умер у вас?

Он отвечает не сразу.

— Моя жена, — наконец говорит он и я почему-то сразу понимаю, что подробностей он рассказывать не станет.

— И вам она тоже снится?

Он поворачивается ко мне, и в свете фонаря я наконец вижу его глаза. Что-то есть в его взгляде; то, чего я еще не видел прежде, но я не успеваю понять в полной мере — это видение длится всего