Дневник благодарности - Наталья Куценко

— Степ, надо бы еще вот там подстричь, — говорит она и опять называет какие-то растения, неопределенно указывая рукой куда-то в сторону. Пожилой мужчина с седыми усами кивает, при этом не выпуская изо рта смятую сигарету. Парень помоложе закатывает глаза, пока женщина на него не смотрит.

— И скамейки бы покрасить.

— Да зачем? — отзывается молодой. — Покрасим и обязательно кто-то влезет, потом сами же ругаться будете.

— И забор. И бордюр побелить, — продолжает женщина, не обращая на него внимание.

У меня появляется настойчивое ощущение, что если она сейчас меня заметит, то и мне перепадет задание что-то покрасить, так что я тихонько скрываюсь за углом корпуса. Не люблю я все эти вещи. Так и вспоминаются субботники в школе, или летние работы в бабушкином огороде, к которым меня приставляли, как только приезжал отец. Мама сама особо такие вещи не любила, бабушке помогала, конечно, но меня не заставляла. А вот отец был другого мнения: «Что это он без дела шатается?»

Нет. Стоп. Не стоит это вспоминать.

Самая ухоженная часть территории находится с лицевой стороны главного корпуса и вокруг второго. Там чистые дорожки, новые скамейки, несколько фонарей и даже небольшая площадка со всякими шведскими стенками и турниками. А вот за третьим, заброшенным корпусом, все несколько иначе. Видимо, сюда руки «трудолюбивых» работников еще не дошли — на дорожках через трещины проросла трава, лохматые кустарники сильно разрослись, так что пройти между ними и не задеть невозможно, и скамеек тут почти нет. Но мне нравится это запустение. Тут очень тихо, и такое чувство, будто я попал в давно забытое и заброшенное место.

Я схожу с дорожки, ныряя в просвет между высокими кустарниками. Впереди какая-то постройка. Я подхожу ближе и понимаю, что это бассейн. Деревянный навес с прорехами, опорные столбы обвиты плющом, старые скамейки вокруг, а сам бассейн метра четыре в длину, два в ширину, глубиной примерно с мой рост. В нем нет воды, и все дно завалено листьями и иголками, кое-где обвалилась плитка, а в трещинах проросли мох и трава. Видимо, обслуживать его стало затратно, насколько я знаю, внутри здания есть еще один бассейн, да и рядом море, так что этот оказался никому не нужным.

Я сажусь на бортик, свешивая вниз ноги. Не знаю, дело ли в атмосфере этого места, или это мой срыв, побег и последующий разговор, прорвали некую плотину внутри меня; но мне невольно вспоминается, как я когда-то сидел примерно так же, только подо мной были не полтора метра, а гораздо больше. Как я цеплялся за ржавые поручни, боясь, что случайный порыв ветра может столкнуть меня вниз. А над городом поднималась луна. Мой телефон непрестанно вибрировал от звонков, но я почему-то боялся его выключить. Было холодно. А еще страшно, и я вздрагивал от каждого шороха. Но никогда я не чувствовал себя таким свободным. В тот момент моя жизнь принадлежала только мне. Нет, я не хотел прыгать, но я бы мог. Просто сделать один шаг и исчезнуть в непроглядной темноте, с тихим шорохом, будто птица. И осознание того, что стоит мне отпустить пальцы, просто наклониться вперед и все закончится… Это было потрясающе. Чувство, что я могу просто ускользнуть, легко вырваться из оков, и никому больше не достать меня, никому не угнаться. Мне кажется, только в такие моменты я чувствовал себя живым, настоящим. Но такое было возможно только ночью. Когда при свете дня я посмотрел вниз, у меня подогнулись ноги и я полчаса сидел, прижавшись к бетонному полу, и пытался заставить себя спуститься вниз по лестнице. Возвращался обратно — будто на казнь. И в то же время понимал, что слишком слаб, чтобы действительно не вернуться. Я всегда возвращался.

Стук упавшей шишки вырывает меня из воспоминаний, но в груди остается такой знакомый холодок. Зачем я опять вспоминаю об этом? Может, из-за слов Климова, что такое не лечится? Он ведь чертовски прав. Это действительно похоже на болезнь или въевшуюся привычку. Сколько раз я сбегал из дома? Честно, я и не помню. Но потом всегда возвращался. Ненавидел, презирал себя, но возвращался.

Все повторяется. Я был готов идти на край света, пока ночь надежно скрывала меня, окутывала со всех сторон, а наутро — я вновь становлюсь трусом. То есть самим собой.

***

Мне кажется, что пронизывающий меня изнутри холод, вырвался наружу. Но на самом деле — это всего лишь туман. Море греется и в первой половине дня мир вокруг — будто окунули в молоко. Промозгло, сыро, но мне нравится.

Заброшенный бассейн так и манит меня. Я даже решаюсь стрельнуть у Оли пару сигарет, чтобы посидеть там и покурить под завесой тумана. Климова нет второй день и, если честно, наш разговор все больше кажется мне просто игрой моего воображения. А вот воспоминания о прошлом все назойливей лезут, как сквозняки из всех щелей. Я все больше возвращаюсь к тем дням, когда бродил по городу, забив на школу, а потом и на универ, и эта меланхолия затягивает меня как трясина. Я все чаще думаю о том, что в какой-то момент все пошло не так. Что в прошлом была некая точка, развилка, когда я свернул не туда. Что все, что происходит со мной сейчас, просто последствия неправильного выбора. Что всего этого просто не должно быть. Я будто попал в серую зону, вышел за границы карты и теперь нет никаких ориентиров и указателей. Хотя, если подумать, было ли когда-то так, что я знал куда мне надо идти? Моя жизнь представляется мне таким вот блужданием в тумане. И под ногами постоянно разбегающиеся в разные стороны дороги, и я никогда не знаю какая из них верная. А может, проблема в том, что я просто не знаю куда мне хотелось бы идти. Эти дороги путаются, переплетаются и каждый раз заводят меня в никуда, водят кругами. Или это и вовсе не дороги, а горные реки, их холодные быстрые воды несут меня, словно щепку. Я, то пытаюсь сопротивляться этому, то смиряюсь, но, по сути, это ничего не меняет. Меня то прибивает к берегу, то вновь уносит, окуная в водовороты. И я не могу с этим ничего поделать. И когда ты чувствуешь, что течение становится сильнее, предвещая скорый водопад, ты можешь только с безысходностью наблюдать за тем, как мир обрушивается вниз с головокружительный высоты, разбиваясь на мельчайшие брызги, капли, осколки. Я только-только миновал очередной такой, но меня не покидает предчувствие, что вот-вот из-за поворота покажется следующий. И один из таких когда-нибудь станет для меня последним. Неужели это все, что я могу — просто наблюдать? Неужели не бывает таких людей, которые могут править этим течением, находить в себе силы преодолеть его и выбраться на берег?

Не знаю. Я не знаю таких людей. Все, кого я когда-либо встречал, так и живут. Просто у каждого своя река, со своим количеством водоворотов и водопадов. И все, кого я знаю сейчас — они такие же.

Сейчас мне кажется, что я могу понять Седова, что он чувствует. Если его изнутри рвет та же пустота, та же отчаянная обреченность, если он точно так же, только будучи на самой грани, чувствует себя живым и не может это прекратить… Я не могу из слабости, а он просто не может.

Черт, какой же я все-таки идиот. Почему я не послушал Климова? И наговорил столько всякой ерунды Даше? Не знаю, как теперь смотреть ей в глаза, когда она вернется.

И в то же время, я все никак не могу справиться с этой глупой детской обидой, что меня никак не хотят признать за своего.

Я до сих пор не понимаю, как это вообще — найти друга. По каким законам это происходит? Когда уместно о чем-то говорить, а когда