Дневник благодарности - Наталья Куценко

разглядывает узелки, я разглядываю его. Опять рубашка в крупную клетку, спортивные штаны с боковыми карманами. Бледный, тени под глазами, небритый, и морщины у рта и между бровей кажутся более глубокими, но несмотря на это, он все равно выглядит куда лучше, чем два дня назад.

Тихий треньк, и он аккуратно отводит в сторону одну из струн. Да уж, в сравнении с лапами завхоза, руки Климова кажутся куда более изящными. Широкая ладонь, длинные пальцы, выступающие прожилки вен.

— Отцепить то я отцепил, а вот обратно вряд ли натяну, — хмыкает он. — Ну ничего, Дарья потом сама прикрутит. Главное, трещину заделать.

— Мы к дяде Мише ходили. Он сказал, что найдет что-то для нас.

— Мгм, — Климов опять склоняется над гитарой.

Мы с Димкой затаив дыхание наблюдаем за тем, как он ловко разделывается с оставшимися пятью струнами. А потом всей компанией возвращаемся к дяде Мише. Тот уже освободил часть заваленного стола и достал инструменты.

— О, Кость, они и тебя привлекли! — усмехается завхоз.

— Ага, — улыбается в ответ Климов.

Потом Костя заклеивает малярным скотчем трещину, а дядя Миша выстругивает из небольшого куска дощечки нужную нам по толщине планку. Двое взрослых колдуют над гитарой: там, где трещина широкая, вставляют выструганную планку, смазанную клеем, а там где маленькая, дядя Миша втирает древесную мелкую стружку от той же доски, и тоже заливают клеем. Потом дядя Миша укладывает на нее какие-то доски и стягивает все тисками. Мы с Димкой переминаемся с ноги на ногу, и наблюдаем за всем этим действом, как за сложнейшей операцией.

— Ну не знаю, что будет, но всяко лучше… Теперь ей сохнуть, — говорит дядя Миша. — Потом обстругаем лишнее и лаком покроем.

— А сколько ей сохнуть? — Димка внимательно разглядывает конструкцию, под которой сейчас и не разглядишь, что там лежит потерпевшая гитара.

— Ну, завтра, думаю, можно будет.

— Тогда мы завтра придем!

Мы втроем выходим в коридор.

— Здорово! — Димка даже немного припрыгивает на ходу. — Думаю, Даше понравится.

— Надеюсь, — я чуть улыбаюсь и замечаю на себе любопытный взгляд Климова.

— Я пойду Женьке расскажу, а то она тоже расстроилась из-за гитары! — говорит Димка, вприпрыжку убегая по коридору.

— Дима! — Климов чуть сурово окликает его. Тот оборачивается, они с Климовым переглядываются, и Димка немного грустнеет, потом кивает, и уже спокойным шагом уходит. Что это было, интересно?

— Ему бегать нельзя, — говорит Климов. — Но разве ж…

Он так и не договаривает, но мне и так понятно, что заставить усидеть на месте мальчишку, да еще и такого активного, задача практически нереальная.

— А почему нельзя?

— У него уже было две операции на сердце, — поясняет Климов.

Мы не сговариваясь выходим на улицу, но я все равно никак не могу перестать думать о Диме. Интересно, как давно он здесь? И что с его семьей?

— Он тут с девяти лет, — Климов, ничуть не скрывает, что опять лезет в мою голову, но сейчас я не злюсь. Честно, я и не знаю, как спрашивать такое вслух. — По поводу отца не знаю, вроде он выпивал, мама Димы от него ушла, потом вышла замуж и уехала, а Димку сюда, — Климов спускается по лестнице и сворачивает в ту же сторону, где я нашел заброшенный бассейн. — У нее новая семья, маленькая дочка от нового брака. Они далеко живут, на севере. Но приезжают сюда, раз в полгода примерно.

— А как же Дима?

— А что, Дима? Он с самого детства по больницам, ему постоянно нужны лекарства, уход, потом надо было две операции делать. Денег у них таких нет, времени тоже, да и климат и экология не подходят. А Алексей и спонсоров нашел и клинику…

Климов сворачивает с дорожки, и у меня не остается сомнений, что мы идем именно к бассейну.

— В общем, тут ему вроде как лучше. Да нет, лучше.

Мы наконец подходим к бассейну. Климов садится на одно из старых сидений, а я на привычное место на бортике. Какое-то время мы молчим, а потом Климов чуть усмехаясь говорит:

— Вот видишь, и тут достаточно мест, чтобы скрыться от людей. Необязательно через забор лезть.

— Да понял я, — говорю, стараясь не смотреть ему в глаза. — Как ваша мигрень?

— Прошла, как видишь.

Мы опять молчим. И зачем мы сюда пришли?

— А вы не знаете, когда они вернутся, ну Даша с Буровым и Алисой?

— В субботу. Послезавтра. Мне сегодня утром звонили, — Климов откидывается на сиденье, вытягивает ноги на бортик бассейна и поднимает голову вверх. Интересно, он сейчас выглядит таким расслабленным… — Краткая эйфория. — говорит он. — После того как два дня подряд хочется отрубить себе голову, чтобы не мучаться… Когда эта дрянь наконец проходит, можно даже немного полюбить этот мир.

Прямо над ним в навесе небольшая дырка, через которую видно сосны и небо, в нее сейчас заглядывает луч и падает ему прямо на глаза. Он жмурится и глубоко вздыхает. Я только сейчас замечаю, что он, в отличие от многих взрослых, работающих здесь, несмотря на седину и морщины, все равно выглядит моложе. Может, дело в худобе, а может, это из-за того, что он живет бок о бок с такими, как Даша, Влад и… Я вдруг понимаю, что слишком громко думаю, и что он, скорее всего, все это слышит.

— Да, думаешь ты громко, — отзывается он, не меняя позы.

— А вы не слушайте.

— Слушай, хватит уже мне выкать и по фамилии звать. Можно просто Костя, меня тут так все зовут, — он приподнимает голову. — Может ты не заметил, но здесь вообще это не принято. У Бурова правило, чтобы все общались на «ты». Как семья.

— Вы же сами так начали! — возмущаюсь я, но он это игнорирует и продолжает:

— К тому же, не такой уж я и старый. Мне всего-то… — он чуть задумывается, будто подсчитывая. — Тридцать девять.

— Старик, — бурчу я. — Это вдвое больше чем мне.

— Тогда тем более хватит пререкаться, — говорит он, снова откидываясь на спинку.

Я отворачиваюсь, разглядывая дно бассейна. И как с ним нормально общаться? Все же это ужасно неуютно, когда любую твою мысль могут прочесть.

— Ладно, — говорю я. — Я буду на «ты», но тогда — не будешь читать мои мысли. И на этот раз я абсолютно серьезно.

— Хорошо. Но ты преувеличиваешь мои способности, — говорит он наконец садясь нормально.

— То есть?

— Как ты представляешь себе мысли человека? Как передачу по радио?

— Ну, Даша что-то такое говорила…

— Ага, если бы, — он фыркает, — люди чаще всего думают образами, вспышками хаотичных картинок и все это пролетает с ужасной скоростью. Чаще всего это вообще бессвязные, понятные только самому человеку вещи. Адская смесь эмоций, воспоминаний и так далее. Разобраться в этом хаосе практически нереально. Я могу что-то понять, только если человек конкретно что-то обдумывает. Вот прям сидит и думает. Но это бывает редко. Вот ты, например, у тебя в голове такой же бардак, как и у многих. Я не вижу то, что у тебя в голове происходит, не понимаю, что ты чувствуешь. Только какие-то отрывки. Я говорил Даше, что слышу это как прерывающиеся каналы, обрывки каких-то фраз, слова. Когда я еще не знал, что с этим делать, я чуть с ума не сошел. Ладно, если рядом с тобой только один человек, но если их несколько — это просто кошмар. Сейчас я умею просто не слушать, убирать это в дальний угол, ну как если ты постоянно слышишь шум машин и постепенно перестаешь его замечать. Но это все равно влияет и рано или поздно как-бы накапливается, и приходят мигрени.

— Но ведь так получается, что вы… эм, ты и не знаешь, что думают люди.

— И да и нет. Вот если ты, например, сидишь и обдумываешь, как бы задать какой-то вопрос, и крутишь его в голове и так и сяк, тогда да, я его услышу.

— И какой в этом толк?

— А черт его знает! Никакого. Ну разве что я, может, пригодился бы в аэропорту, например,