Дневник благодарности - Наталья Куценко

но все равно упрямо встаю и продолжаю идти. Уже почти бежать. Мои ноги путаются в колючих стеблях ежевики, шипы впиваются в ногу сквозь джинсы, и я снова падаю, теперь уже приземляясь ладонями на осколки битого стекла. Да в какую помойку я залез?! Мне больно, я смотрю на ладони, все исполосованные порезами, в ранках блестят осколки. И тут на меня наваливается все — усталость от недосыпа и хождения по городу, голод, боль в руках и колене, обида и чувство полной обреченности. Я так и остаюсь сидеть на земле, опускаю голову на колени и даю волю слезам.

— Какого я должен за вами бегать… — Климов подходит ближе, но вдруг осекается.

Мне никак не выразить того, что сейчас со мной, меня будто накрывает черной волной, и крик вырывается из груди помимо моей воли. Я бью кулаками землю, не обращая внимание на боль от камней, стекла и колючек.

— Хватит, — он подходит еще ближе, но мне почти не слышно его голоса. — Я говорю прекратите уже! — он хватает меня за руки, и я невольно поднимаю глаза на его лицо. Он напуган? — Хватит, — повторяет он еще раз. Я затихаю и перестаю вырываться. Что толку? Что толку ото всех этих попыток достучаться? Почему я раз за разом наступаю на одни и те же грабли, пытаясь доказать что-то тем, кому это не нужно? Я все стараюсь держать себя в руках, забить, но у меня никак не выходит. Я будто снова и снова врезаюсь в стену, будто пытаюсь прошибить ее головой, сбиваю в кровь руки, но все без толку. И потом только хуже, когда эмоции стихают и ты опять понимаешь, что все это — бесполезно. Что ничего никогда не меняется. Сколько бы я не кричал, сколько бы не бился — им все равно. Почему я продолжаю это делать? Почему я не могу заставить себя смириться с этим?

И вот опять. Пик волны пройден, и меня словно выбрасывает на берег, израненного камнями и песком, обессиленного, и внутри вновь та ужасающая пустота. Будто я лишь пустая оболочка, нет ни чувств, ни мыслей, ничего.

— Да что же вы… — он разглядывает мои руки. — Вставайте.

Я послушно поднимаюсь. Он все еще держит меня крепко за руку, но я и не думаю вырываться, просто иду за ним, чуть прихрамывая на правую ногу. Колено очень болит, и по тому, как к нему липнут джинсы, я понимаю, что там тоже кровь.

Уже почти стемнело, он подводит меня к машине, открывает для меня дверь. На секунду меня парализует от схожести того, что сейчас происходит, с одним из моих снов.

— Я не хочу, — говорю я. Глупо, разве он станет меня слушать?

— Просто сядьте на сиденье, — говорит он. Я сажусь, все еще оставляя ноги на земле. А он тем временем роется в бардачке, потом открывает багажник и наконец возвращается с аптечкой. — Руки вытяните.

Я слушаюсь, только теперь понимаю, как же они болят.

— Черт, — тихо ругается он сквозь зубы, пытаясь вскрыть какую-то банку. Перекись с шипением смывает кровь, я дергаюсь, но руки не убираю. — Мда, стекло в таком освещении я не вытащу.

— Я не хочу никуда ехать. — повторяю я.

Он смотрит на меня чуть сощурившись, потом достает мобильный и включает фонарик. Мне странно, что он возится со мной. Он ведь вроде хотел успеть на ужин? Но нет, он продолжает промывать ссадины, это длится довольно долго и все это время мы молчим. Потом он достает из аптечки бинты и перевязывает мне руки.

— С ногой что?

— Не знаю, — я кое-как закатываю штанину. Там тоже рана. Он только цокает и проделывает то же с коленом — перекись и бинты. Потом отходит и, опираясь на капот, достает сигареты.

— Ну, и что будем делать? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Делайте что хотите.

— Я бы хотел вернуться в интернат.

— Я не хочу ехать на машине.

Он какое-то время молчит, просто курит.

— Ладно. Вы встать-то сможете?

Я удивленно смотрю на него. Он что, действительно меня послушает? Я поднимаюсь, делаю пару шагов.

— Нормально, — колено, конечно, болит и нога немного подгибается, когда я на нее опираюсь.

Он достает телефон, опять звонит кому-то.

— Сань, слушай, тут такое дело. Ты не мог бы взять такси до старой крепости? Да. Да я тут… Потом объясню. — Он бросает на меня настороженный взгляд, будто боится, что я дам деру. — Да, это та дорога к старой лодочной станции. Мгм. Жду.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, потом решаю снова сесть на сиденье.

— Зачем такси?

— Затем, что я не хочу бросать тут машину. Пойдем пешком, раз вам так хочется еще погулять, — в его голосе снова проскальзывают язвительные нотки.

— Ехали бы на ужин. Я сам дойду.

— Ага. Разбежались.

Мы сидим в полной тишине, он успевает выкурить четыре сигареты, пока из темноты не показываются фары автомобиля.

Сашей оказывается один из санитаров, я его уже видел. Он с интересом разглядывает меня, потом Климова.

— Константин Романович.

— Возьмешь машину и отгонишь к нам, — коротко говорит Климов, протягивая ключи.

— А вы?

— А я пешком. С ним вот.

Александр, видимо, решает не задавать лишних вопросов и просто садится в машину и заводит двигатель.

— Ну пойдем, только если нога будет болеть, пеняй на себя.

Я только дергаю плечом и, стараясь выглядеть как можно увереннее, обгоняю его.

Мы молча спускаемся с горки, идем вдоль домишек, возвращаясь в город. Колено болит, конечно, но я ни за что на свете не стал бы это показывать, так что стараюсь сильно не хромать. Климов идет чуть позади, как конвоир, только на повороте подает голос.

— Нам направо, — говорит он, сворачивая на освещенную улочку.

Постепенно частный сектор заканчивается, и мы вновь выходим к старым двухэтажкам, а потом и на широкую улицу, вымощенную плиткой. Здесь довольно симпатично — кованные фонари, скамейки, невысокие деревца, несколько магазинов и закрытых кафе. Нам начинают встречаться люди, кто-то оборачивается, разглядывая мою ногу. Ну да, у меня ведь штанины грязные и в крови. Климов уже идет рядом, указывая дорогу. Мы выходим на широкую набережную — тут тоже все освещено и людей побольше. Колено вдруг предательски подгибается, и я чуть не падаю. Пытаюсь выпрямить ногу, но ее всю трясет. Черт. Стараясь не смотреть на своего спутника, я сажусь на близстоящую скамейку. Он только хмыкает и садится рядом.

Мимо проходит группка молодежи, у кого-то из них громко играет музыка на переносной колонке, что-то несвязное, непонятно на каком языке. У магазинчика неподалеку толкутся парни с пивом. Один из них, то и дело повышая голос, что-то возмущенно рассказывает. Обычный ночной город. Там, где я вырос, было примерно так же по вечерам. Разве что людей было побольше.

— Сиди здесь, — говорит Климов и уходит к магазину. Я смотрю, как он скрывается внутри, тихо хлопает дверь. Дрожь в ноге постепенно стихает, я разглядываю свои руки — на тонких бинтах виднеются пятнышки крови.

Незаметно вернувшийся Климов, протягивает мне какой-то пакет. У него в руках такой же, а еще бутылка воды и йогурт в тетрапаке. Я раскрываю пакет, там обычная булка с маком. Слегка подсохшая, но даже за такую я готов отдать многое. Климов пододвигает ко мне йогурт. Я еле останавливаю себя, чтобы не выпить все, и когда остается примерно половина, ставлю его на скамейку.

— Да допивай уже.

Я мотаю головой. Еще не хватало, чтобы он опять стал отчитывать меня за эгоизм. Нет уж.

— Я напился. Спасибо.

— Что ж ты такой упрямый? — вздыхает он.

Я ошарашенно смотрю на него. До меня только сейчас доходит, что он перешел на ты. С чего это он? Куда подевалось это вечно ироничное «вы»?

— Ну что, идти-то можешь? — спрашивает он через некоторое время.

— Могу.

— Ну вставай тогда. А то мы так до утра не дойдем.

Либо он так сильно устал, что не осталось сил язвить или