Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

Больше ничего не сказала — уснула. Доковылял с нею до деревни. Упал на колени. Смотрю, а там, на мосту, что-то белое, словно облачко в платье, извивается да песню поет. Прислушался. Красиво, очень красиво, но не настолько, чтоб глупцы ради этой нави в речке топились!

Нашелся один дурак — Петя, — вышел из «Пчелки» и пошел к мосту, песней опьяненный.

— Эй! Эй! Не иди! Петя! — крикнул ему я. Не услыхал, точно околдован.

— Петя! Петя! Стой, дурак! — крикнул еще кто-то, высунув голову из дома. Из ушей у этого мужика торчал мох.

— Прости, — сказал я и опустил Марфу на траву.

Заковылял к мосту, но далеко было. Никак не догнать. Никак не успеть. Не спасти глупого неженатика! Ох, говорил же, что никакой не богатырь я!

Вдруг вижу — из трактира выбегает Перепейка с инструментом своим. А в глазах певуна трусливого огонь разгорается. Наш огонь, воинский!

Запела призрачная красавица еще громче:

— Где же тот, любимый мой,

Ушедший ночью, ведомый судьбой?

Найди его, голос мой,

Верни ко мне, от хлада укрой…

Храбрости поднабравши неведомо откуда, нагнал певун Петю, уже на мост вступившего.

— Вот я, Аленушка-а! — Перепейка ударил по струнам. — Вот он, твой! Вернулся я к тебе.

Остановилась песнь обоих.

— Голос… — произнесла красавица, забыв о Пете.

Тот очнулся, огляделся по сторонам, пробормотал: «Ох, говорила матушка, вовремя женись», — и пополз обратно к трактиру.

— Ангельский голос… это ты?

— Я, — кивнул Перепейка.

— А где локоны твои, что ожившие волны?

— Черти вас… — буркнул он, а потом запел: — Увя-а-а-али от сердца разбитого…

— И округлостей в теле больше стало.

— Все то же са-а-амое. И седина, и поясница скрипучая, и общая красивость, все из-за мук по тебе таким стало, — заверил он. — Не мог без тебя более. Вернулся.

— Если это ты, то докажи. Помнишь мне обещанное?

— Да. По-о-о-омню. Много путешествовал и вернулся. Принес с собой лу-у-у-учшую песнь.

Я подошел ближе. Действительно навь, или призрак по-ихнему. Красавица, сквозь которую можно было все разглядеть, парила в воздухе, будто на волнах. Вот уж кошмарное диво.

— Тогда спой и, коль той самой окажется песнь, верну речь простую тебе да стишное согласие.

— Это что? — спросил я.

— Рифма, — процедил Перепейка не оборачиваясь.

Потянулись пухлые пальцы к струнам, и заиграла мелодия, но не такая, что всегда была. Не развеселая, а болью переполненная. Такая, что на душу ложится и раны вначале вскрывает, а затем по-новому лечит. Перепейка усмехнулся и сказал:

— Я двадцать ле-е-е-ет искал песню, а нашел ее в самом конце пути-и-и-и.

Начался танец пальцев его по струнам гуслей, а потом и слова полились. О дураке одном, что меч свой закопал, чтобы зажить праведной жизнью. Все, чего хотел он, это оплакивать женушку свою и с именем ее на устах тихо помереть незнамо где. Но куда б нога его ни ступала, там его приключение ждало. Знал он, что влюбленная в него матушка-Судьба в игры играла с ним, что за ниточки дергала, а мир вокруг него ходуном ходил. Но дурак упрям оказался — всегда сворачивал в другую сторону. Сам пытался судьбу свою ковать. Да не понимал он, что и это тоже ее план был. Что каждый поворот на каждом перекрестке его жизни — ее воля, сколько б ни ломал он голову о верном решении. И понял лишь в конце пути своего, что не переиграть Судьбу, и впервые в жизни смехом громким рассмеялся, но горечи в том было больше, чем радости. Обрадовалась мать-Судьба победе своей, тоже рассмеялась и показала ему, как легко им управляла — увидел он нить прозрачную, что от груди его к небу тянулась. Схватил нить — и перерезал ее, разрушив планы смеявшейся. Под горький ее плач освободился и, обрадованный, собрался жизнь дожить в одиночестве, никем более не ведомый. Да вот, большой путь проделавши, оглянулся и увидел, что друзей вокруг много завелось и не видать ему теперь мук одиночества искомых.

В последний раз поддев струну, Перепейка закончил.

Призрачная красавица замерла, будто пробуя историю на вкус. Она молчала, а вот мне было что сказать, да только ком в горле не позволял. Подкрался певун к сердцу каменному и вдарил молотом, так что треснуть было готово. Много чего сказать мне хотелось, но вырвалось только:

— Нет у меня никаких друзей.

— Эта история о тебе? — спросила красавица. Я промолчал. — Ты… твое сердце свободно. Подойди же ко мне, — пропела она.

— Мне и тут хорошо, — ответил я, не вступая на мост.

— Как… как ты слышишь меня, но не исполняешь моей воли? Твое сердце… ты потерял любимую и не взял никого вместо нее?

— Нет.

— Почему? Рана твоя стара. Нет любимой уже многие годы рядом… Ты все еще любишь. И не отпустил.

— Люблю. Пуще всего на свете, — сознался я.

— Сколько боли в тебе… Как жаль мне тебя. А хочешь, я ею обернусь? — спросила она и сделалась Лизонькой. Такой юной, такой светлой, будто из воспоминаний моих со свадьбы нашей.

Невольно поддался я чарам и пошел к ней.

— Буря… — прошептал Перепейка.

— Я ею быть готова для тебя, — спела неЛизонька ее голосом. — И ночи коротать с тобою, твоей любимой быть.

Оказался я рядом. Потянул руку к ее щеке. Ее красота. Ее глаза. Все ее. Да только Лизонька эта не моя совсем. А потому вытер я слезы с щек своих и сказал:

— Прости, красавица. Жаль мне тебя… Очень. Но сердце мое ей отдано до самой смерти, и надеюсь я на одно: что встретимся мы когда-нибудь вновь.

Улыбнулась красавица, а потом сказала:

— Да… Она твоя. И песня эта тоже твоя. А не моя.

Обернулась обратно в Аленку, в навь. Толкнула меня в грудь, а я умудрился пролететь рядом с певуном и в траву завалиться. А Навь зарычала на Перепейку голосом таким, что будь тут драконы, и те сбежали бы:

— Где моя песня?! Ты обещал! Столько лет… столько душ изгублено, пока ты землю ногами отмерял! И у тебя не нашлось ни одной песни для меня?!

Ох, потянулись к деревушке тучи темные. Завыл ветер. Закапал дождь каплями мерзлыми. Молнии вдарили по деревьям, мигом пламя разжигая.

— Покинул я тебя, в путь ушел слепой.

Не знал я, для чего и куда иду.

Но была надежда через сотни дорог

Вернуться в родные места.

Ты прости меня,