Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Да какой же тут грех? — усмехнулся он вопрошающе. — Счастье себе и другому человеку подарить?

— В жены взять одну девицу, когда каждую ночь другая снится, — ответил я. — Женушки умны, хоть порою для услады мужей глупышками оборачиваются. Знают они, когда в душе твоей чего-то нет. Через глаза, как с грамоты, читают. Лизонька моя такой была. И в Марфе это свойство тоже вижу. Умна она, хитра и зубаста, и нет на нее похожих за тысячу верст. Все сразу поймет. Не простит она никогда мне, если узнает, что не могу перестать другую любить. Вот тут оно все расписано, — я указал на грудь с горящими лунным светом рунами. — Кара моя — людей любимых терять, а самому дальше жить. И так пока не найдется правильной остроты меч в руках избранных. И закрою я глаза, а на устах моих будет имя не той, что слезы льет по мне, а Елизаветино. Не готов я такое зло делать с ее сердцем.

Перепейка кивнул, и мы замолчали. А там, внизу, народ зеркальный костер разжег, взялся за руки и стал хороводы вокруг него водить да песни замысловатые петь.

— Буря.

— А?

— Вы же скоро уйдете?

— Уйдем.

— Пока не ушли, может, расскажешь историю свою, чтобы я нормальную песнь о тебе сочинил? А то все придумываю и придумываю, чего было и чего не было.

— Зачем тебе моя песнь?

— Вдруг случится такое, что не вернешься с Большого военного похода? Вдруг погибнешь?

— Ну, коль суждено, погибну, — пожал я плечами.

— Так ведь и забудут тебя, Буря. А я много ходил по землям разным. Много всего видел и слышал. И нутром своим чувствую, где хорошая история скрыта. — Он улыбнулся, будто с самого начала знал, кто за Бурею прячется. — Хоть и не богатырь ты и им себя не считаешь, но есть в тебе способность дела большие вершить. Скрывай — не скрывай, но рвется из тебя великая история, а у песен есть свойство интересное.

— Какое?

— Людей великими делать. В строках да мелодиях увековечивать. И передавать из уст в уста до окончания времен. Не хочешь судьбы себе такой?

Мне подумалось о том, что где-то уже поют песни и поэмы слагают о царе Владиславе Непобедимом. Многовато будет двух великих людей на одну душонку. Вдруг на том свете припомнят нескромность мою? Упрекнут, что для этих целей и задумал второго себя. Два человека — вдвое больше песен и восхвалений получается.

— Некоторые истории, думаю я, не должны быть рассказаны. И песни спеты. Да и ты, Соловейко ты или Перепейка… свою лучше историю в песнях рассказывай. Вот красавице призрачной понравилась, может, и остальным по душе будет. Будешь на площадях и на вечерах царских струны перебирать и песни петь.

— Да кому я сдался, безволосый, округлый и общей красивости лишенный, — рассмеялся он.

— А вот тут уже я тебе урок преподам. Мужика женщина не за красивость любит, а за поступки. За характер и за то, во что верит он и стоит за это до конца. А ты, как я вижу, за все хорошее и против всего плохого. Такой многим понравится. А что до волос твоих… Слыхал я, что на землях всяких заморских, там, где солнце садится, люд начал ведра делать волосатые.

— Это как?

— Берут ведрышко. Лепят волосы всамделишные, расчесывают, а потом на головы лысые надевают. Чтоб как будто свои казались.

— Ведра на голову? — задумался Перепейка.

— Так мне сказали. Я-то плешивого своего котелка не стыжусь. Но ты намотай на ус, что решение такое необычное есть.

Посмотрели мы друг на друга немного, а потом рассмеялись. Снизу заметили нас жители и давай звать к костру. Меня опять своим необычным словом кличут — героем.

Глава 22. Враки наши сердечные

Перепейку зеркальцы утащили в круг. Я же смог отбиться и просто наблюдал за радостями толпы.

— Ну как тебе наш праздник? — спросил оказавшийся рядом Петя.

— Веселый. Но непонятно, чего поют.

— Дык это языческие пляски.

— Это как? — удивился.

— Стороны ж две. Справа горная, слева солнцеградская. Мы Создателю молимся, — он указал на церковь, а потом на языческий храм, — а горные — своим истуканам. Вот и возник сразу вопрос, по-чьихнему праздновать главный праздник? Решили в одном году по-нашему, в другом по-ихнему. Сейчас их череда.

— Будь я царем, сжег бы деревню, — произнес я.

— Ну даешь, мужик, — рассмеялся Петя. — Ну шутник! Можешь иногда выдать острейку! Ха! Ладно, а ну, девки, принимайте! — И нырнул в круг.

Увидел я на той стороне сквозь пламя Марфу. Обошел всех, а ее уже нет. Кружит, пляшет с красавцами молодыми, удалыми уже на той стороне, где был я. Нет среди них седобородых, хромых и ворчливых.

Опять пошел обходить. Вернулся туда, где стоял, а ее опять нет. Тьфу. Решил в комнатушку вернуться. С раннего утра поход продолжим.

— Долго думаешь, — произнесла Марфа, стоя у меня за спиной. — Это легко. Подходишь ближе, разрываешь хват и берешься сам за руки. А еще желательно чего-нибудь лихого выкрикнуть, чтоб показать настрой свой веселый.

— С такой ногой лихого свистопляса из меня уже не выйдет. Разве что в костер свалюсь и бороду обожгу. Из богатыря в растяпу.

Она улизнула от правого плеча и появилась у левого.

— Зато у Перепейки песня озорная получится. За ночь все перепишет. И запомнится всем храбрец Буря Паленая Борода. — Опять вернулась к правому. — Как тебе?

Я посмотрел в ее зеленые глаза и увидел в них костер. А сама она уже не смеялась, но и грустной не выглядела. А может, и то и то было в ней и, как любимая моя, она тоже умела все свое в себе прятать, но читать чужое. А коль читала она чужое в глазах моих, то видела, наверное, и метания. Видела, что на распутье я и не могу понять, каким должен быть мой шаг.

— Не робей, Буря.

И она толкнула меня в хоровод.

— Мой богатырюшка! — обрадовалась баба пышногрудая, что уже несколько раз не давала прохода мне. Как вырвет руку свою у другого мужика и возьмется за мою. А с другой стороны — не поймешь, что Пивола, что Никола, но точно один из зеркальных братьев-старост.

Завертелся я с ними. А там, на другой стороне костра, Марфа с меня глаз не сводила.

Из хоровода перешли в другие танцы, закружились с девчатами, запрыгали с молодцами — и в ручеек слились. Держу за