Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Не позовешь?

— Чего?!

— Говорю, мойся-мойся, богатырюшка. Пусть враг твой ужаснется, каким чистым ты на бой пришел.

Чудень все пытался рыбку мелкую вылавливать, но ни за одной угнаться не мог. Даже Клюв перышки почистил. Мурка все свои косточки разобрал и каждую отмыл со знанием дела.

Я посмотрел на отражение свое в воде. Без лунного света руны были почти незаметными.

— Марфа, — окликнул я, — а в странствиях ваших не приходилось тебе, часом, руны колдовские изучать?

— Что-то да, что-то нет.

Я притронулся к груди.

— А можешь… — начал было я, но она опередила меня, ответив:

— Могу попробовать.

Я обернулся, а она уже на камушке рядом сидела. Ох, хорошо, что портки оставил.

— Твои совсем сложные. Не знакомы мне. Будто не из нашего мира. Можно?

Я подплыл ближе. Она внимательно посмотрела на мою грудь, медленно притронулась, и я заметил, как губы ее тихо что-то зашептали.

— А откуда они у тебя, не расскажешь? Кем оставлены? Как выглядел колдун… или, может, прочитал книгу какую по глупости?

— Родился я таким, — ответил я.

Марфа посмотрела на меня такими глазами, будто не поверила, а затем продолжила изучение свое.

— Хм… Я не очень… — запнулась она. — Это, как тебе объяснить-то… нечто повелительное. Будто непременно суждено тебе именно такое и никакое другое.

— Что суждено?

— Что-то. Тот, кто написал это, повелевает, чтобы что-то случилось… или было всегда печатью, — произнесла она задумчиво.

— Проклятие. Я знаю.

— Очень древнее. О судьбе… Это то, о чем ты говорил? О том, что Судьба с тобой в игры играет?

— Я не умею их читать. Говорю же, с рождения. — Я с трудом удержался и не рассказал ей о том, что отец счел это знаком и сразу объявил меня будущим царем, в обход старшего брата. Может, потому-то и пытался спасти любой ценой хворого сынишку. — Встречал я разных людей. Пытались они прочитать то, что начертано. Что-то смогли, а что-то я за свои шестьдесят лет сам понял.

— И что ты понял? — Она продолжала вглядываться в них.

— Многое. И про судьбу, и про то, что суждено любимых терять, а самому, видимо, до глубокой старости дожить.

Я взял ее за руку. Она посмотрела в мои глаза, и я сказал:

— Я проклят, Марфа, еще в материнской утробе. — Повернулся к ней спиной. — Ты можешь сосчитать количество ран на мне. Я не бессмертен. Чувствую всякую боль, как любой другой, но никто пока не смог меня убить. Всегда исцелялся, от любой раны, порез то или яд. Неважно. Даже если мне одному предстоит против армии сразиться. В конце битвы я буду стоять на ногах, а они все лягут навсегда.

Я нырнул под воду и вынырнул у другого края озера.

— Ну что, готов к битве?

— А может, нам с неделю еще ходить.

— Нам осталось немного.

— Откуда знаешь?

— Я думаю, что это какой-нибудь древний курган чужеверцев, раз в деле мертвяки участвуют. А еще вокруг него какая-нибудь колдовская хворь землю всякую губить должна.

— Говоришь так, как будто видела.

— Видела. Как только мы сюда пришли. Идем.

Я вылез из воды и подошел к Марфе, стоявшей у уступа. Она смотрела прямо на курган. Тот гноился в самом центре простирающейся впереди долины; во все стороны от него расползалось огромное черное пятно, под которым вся зелень погибла.

— Дошли… — сказал я и, расхрабрившись даже как-то, захотел приобнять Марфу. — Дошли! Покажу им силушку богатырскую. А ты чего…

Марфа смотрела на проклятое место со страхом и болью. Так, будто дом ее там находился.

— Я не… не думала, что такое случиться может, — произнесла она растерянно. — Я… надо было поспешить… Надо было быстрее все сделать. Привести тебя сюда.

Она спряталась за деревом, и послышался оттуда ее плач.

— Не горюй ты так, Марфа! — Я остановился по другую сторону. — Успели мы. Ни одной деревушки рядом не вижу. Ближе всех Зеркальное, а там знать не знают ни о каких жмурах. Род людской…

— Люди, — усмехнулась она. — Дальше носа не видишь, Буря. Мир этот не только люди. Сколько деревьев, сколько живности разной погибло! Мы должны остановить это зло.

— Остановим. Я слово тебе дал.

Посмотрел я на курган. Да. Права Марфа, об этом пророчестве говорили. Вымерли богатыри, и вышло из-под земли настоящее зло. Злое зло, обещанное. И пусть буду я первой преградой для него и первой жертвой. Но если суждено — остановлю.

Словно прочитав мои мысли, она произнесла:

— Не знаю, что руны твои значат, но, может, ты не прав и не проклятие это. Наоборот.

— Что? Благословение? — усмехнулся я горько.

— Да. Быть может, оберег, чтобы ты до дня этого дожил и со злом сразился. Руны эти судьбу твою подчинили, уберегли от мечей и козней и сюда привели.

— Вот мой оберег. — Я приподнял Лизонькин подарок. — Других мне не надо. Не плачь, Марфа. Спустимся с горы и отрубим несколько голов. Не впервой мне.

— А чем орудовать будешь? Ножичком каким? — Вытерла она слезы. — Ничего у тебя не осталось. Где топор твой?

— Не знаю. Под мостом на дно речки ушел.

— И как ты тогда собрался Злое зло бить?

— Не впервой. Сейчас разберемся.

Глава 24. Куда дел верушку свою?

Вернулся я к дедовскому методу: нашел камень подходящий, расколол как надо, подточил о другой с водой и грязью, в корягу крепкую всадил и привязал. Так сделался у меня каменный топор и получился что надо — с броска в бревно точно входил. Не секирушка царская, сотни жизней отобравшая, но сойдет. И не с таким оружием побеждал.

Спустились мы всем отрядом с горы, и сразу в лицо смрад ударил: гниль да трупный запах. Вышли на тропинку, в лес глупцов зазывавшую, а в глубине того леса курган ждал, если никуда не сворачивать.

— Карр-карр! — послышалось с одного из деревьев. Там три вороны сидели, готов поклясться, что те же самые, с болота моего.

— Как думаешь, Марфа, может так быть, что живность за нами следит? — спросил я, украдкой зыркнув на птиц подлых.

— Какая живность?

— Птичья… — Я указал ей глазами на ворон. Те с ветки на ветку прыгали, точно вели нас в западню.

— Опять ты про них. Вороны как вороны, — пожала она плечами.

— Дык они за нами ходют весь путь.

— Умные вороны. Ты разве не знал? Вороны — самые умные создания после людей будут.

— Про сов тоже такое говорят, а ты на нашего Клюва посмотри.

Клюв, как обычно сидевший на макушке