Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— От чего?

— От всего. Я ведь не зверь какой. — Я кивнул на Чуденя. — Не могу в болото плюхнуться и от грязи всякой отмыться. Использую то, что сподручно.

Марфа посмотрела на траву и на руки мои с сомнением. И тут потекла слеза по моей щеке.

— Вот и глаза жжет, — нахмурился я.

— Ну ладно, — кивнула она. Надеялся я, что поверила.

Я вытащил из костра репу, посыпал солью и с хлебом стал есть.

— Я в «Пчелке» сказала, что вместо сердца у тебя камень, — прозвучал ее голос из-за спины. — Ты прости меня, Буря. Знаю, что это не так. Наверное, много там ран, и не все рубцами покрылись.

— Может, ты права, а может, и нет. И все хуже, чем камень.

— Что может быть хуже?

— Пустота, — ответил я. — Может, нет никакого сердца уже.

— Так это легко проверить.

— На. — Я бросил ей нож через костер. — Проверяй.

— С учетом того, что ты мне еще нужен для победы над мертвячьим войском, лучше сохраню тебя таким, какой есть. А наличие сердца и по-другому проверяется. — Она быстро подошла ко мне и ухом к груди прильнула.

— Да чего ты привязалась…

— Тсс… Хм-м-м. — Она отстранилась и произнесла с умным видом: — Буря, могу подтвердить, что в груди твоей все же есть сердце. Каменное, иссохшее или нежное, что цветок, — каким бы ни было, есть оно у тебя. Бьется. Сама слышала. А стало быть, живой ты все еще. И коль живой, будь добр обещание сдержать. Зло пришибить.

— Я помню, что обещал.

— Надеюсь. — Она села напротив и палочкой в золе стала что-то рисовать. — Ты ведь знаешь о пророчестве?

— Их много. О каком ты?

— О главном.

— О том, что богатыри вымрут?

— Ага, — кивнула она. — И о том, что на земле скучной… ты знаешь, что значит «скучной»?

— Ну… это как земля без ничего? Ни рек, ни гор?

— Нет. На земле, где больше ничего великого и даже колдовского происходить не будет. Как думаешь, наш мир уже похож на это? — Она посмотрела на все то, что мы оставили за спиной. На долину солнцеградскую, на гору Ромашку с деревушкой Зеркальной. Мы поднимались все выше. — Скучная уже земля? Не тут, а вообще везде.

— Не знаю.

— Говорят, последним, кто что-то великое на земле делал и делал этим ее нескучной, был твой царюшка Владислав. А с его смертью…

— Земля скучной стала, — продолжил я ее слова. — Не знаю. Умер он, и все тут.

— А если допустить, что он и был последним богатырем, то, получается, сбылось пророчество. И люд простой без защиты остался. И Злому злу скоро появиться должно. Мне думается, что мертвяки эти, из могил поднимающиеся, и то, с чем столкнемся мы там, то Злое зло и есть.

Я усмехнулся.

— Грамоте обученная Марфа думает, что о таком, как я, пророчество написано? Что мне, хромому старику, суждено великое зло победить? Да еще и с таким отрядцем? — Я окинул всех рукой.

— А может, и суждено.

— Посмотри на меня. — Я показал ей оборванные одежды да ногу свою больную. — Если там скрыто то самое Злое зло, из пророчеств, что сотнями лет передавались, то ждет нас погибель мгновенная. И не только нас. Всех ждет.

— Ничего. За правое дело умрем. Иль ты не готов?

— Мне-то себя не жалко. Я свое отжил уже. — Посмотрел оценивающе на отряд чудной. — И Мурку не жалко. Он жмур, давно уже умер. И… сову тоже — она глупая. Что живая, что мертвая, ни мне, ни лесу пользы не делает. А Чуденя вообще нигде быть не должно. Кто остается? Маришку — да. Маришку жалко будет.

— А меня?

— Чтобы я женщину пожалел…

Она бросила в меня горячую репу. Та умудрилась залететь мне под рубаху. Я завертелся, пытаясь эту репу вытащить. Марфа хохотнула.

— Горите, пятки…

Расстегнулись пуговички рубахи, и показались руны на оголенной груди. Марфа посмотрела на них, но я скорее поправил одежду и сказал:

— Пора идти.

Когда все проснулись, пошли мы в обход горы, по круче и вскоре оказались у озера, в которое с грохотом падала вода. Будто с неба, да такая чистая, что стекло.

— Падина водная, — произнес я пораженный. — Сказы слышал, но никогда таких не видел.

— Ну, наконец-то! — обрадовалась Марфа и принялась одежду снимать.

Я глаз от нее отвести не мог. Показались на плече ее знаки, рисованные зеленой краскою, переливающиеся, будто руны колдовские, как у меня, но узорчатые, что листва иль трава диковинная.

— Чего смотришь? — спросила она, поймав взгляд мой.

Я сразу отвернулся.

— И не подглядывай.

Прыгнула она в воду — и давай плескаться. Ну, женщина чудная, никогда таких не видел! Церковник наш, отец Михайло, бесов бы попытался изгнать из нее. Из такой не изгонишь, легче уж сразу в костер. Другая она была совсем. Вспомнилось: видел я такие рисунки на торговцах иноземных, что из мест, где солнце встает, приезжали. Мы их народом узористым прозвали; и руки, и ноги у них в рисунках были, а иные и с лицами такое проделывали. Говорили, что не отмыть: навсегда это.

Вышла из воды Марфа. Услышал я, как она одевается.

— Я на плече твоем… — прочистил горло, — увидел узор.

— Нехорошо за женщиной подглядывать, когда она моется.

— Я случайно. Хочу спросить.

— Спроси, коль хочешь.

— Не из народа ли ты, что на востоке живет? Они на себя узоры наводят странные.

— Не из них.

— А из каких? Вижу же, зеленые глаза. Такие редко встретишь у нашего человека.

— Я из тех, что ты всю жизнь оберегал. Из солнцеградских, но отцу всегда интересным было все диковинное. Много путешествовала с ним, много видела необычного. И мастерицу нашла, узоры рисующую на людях. И сделала она это со мной. Некрасиво? — Она повернулась спиной и оголила плечо.

— Не привык я к такому, — ответил я и сразу отвернулся.

— Ну ладно, теперь ты отмойся от грязи своей, вместо того чтобы чернолапкой измазываться.

— А… как?

— Не боися. Отвернусь. Чего мне на старика смотреть?

Отошла она дальше и за деревом спряталась. А я снял и рубаху, и штаны, но портки оставил, мало ли обернется, бестия. Посмотрел в отражение свое — и ничего я не старик! Гора мышц, а плешивая голова и седая борода ничего не значат.

— Эх!

Прыгнул в воду холодную — накатила мгновенно свежесть, сразу захотелось дел всяких благородных поделать. За мной и Чудень запрыгнул. Заплескался, разрезвился.

Мурка не хотел, но его в спину Маришка боднула, и он к нам упал.

— Ну как? — спросила Марфа из-за дерева.

— Хоро… шо… — еле выдал я: к холоду еще