Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

Что путь мой долгим был.

Что не застал живой тебя,

Трус трусом иль глупец.

Уже мне не понять теперь, чем ведом был,

Но хочу, чтобы ты знала,

Что я искал то, что обещал.

Искал любовь и дружбу,

Красоту и радость,

Думал, что в том суть обещанья моего.

Но понял я однажды, что все это время

Я искал во всем отражение тебя.

Бросил Перепейка инструмент свой под ноги призрачной красавицы, развел руки в стороны и склонил полысевшую голову, готовый к погибели. Хороша получилась песня первого поэта земли нашей. Но мне та, что обо мне, понравилась больше.

— Пусть будет последней песней эта-а-а — песня про нас с тобой, Аленушка моя. Коль не нравится — можешь и уби-и-и-ить.

Улыбнулась Аленка. Развеялись тучи — ни дождя, ни ветра словно не было совсем.

— Выполнил ты обещание, — сказала она. — Верну тебе дар твой. — Взяла за сюртучок щегольской Перепейку и потянула в объятия. — И принимаю предложение твое.

— А? Какое предложение? — встрепенулся он.

— Будем любить друг друга вечно. Сочиняй же мне до скончания времен стихи с правильным стишным согласием и в песни оборачивай! Решено. Отправишься за мной ты в потусторонний…

— Буря! Буря, спасай, губят! — завопил Перепейка.

— Горите, чертовы пятки… — пробурчал я, встал кое-как и побежал спасать певуна.

Призрачная красавица оттолкнула своего любимого и схватила меня за горло, да так, что подняла от земли, а потом взмыла со мной и через мост в речку устремилась.

Ударился головой о воду, а как только пришел в себя, понял, что ухожу все глубже и глубже незнамо куда, ведь не было такой глубины в речке этой. Не мог я освободиться из рук призрачной более не красавицы — то было нечто страшное, тварями такими пугали нас царские кормилицы, когда непослушными были мы.

И сил моих не было сопротивляться ей.

Принял смерть свою как есть, глядя на темневшую луну. Ничего меня не держало в мире этом. Одно жалко — отдал жизнь за дурацкого певуна. Ведь мог хотя бы кузнеца спасти.

Как жизнь закончишь, так и запомнят.

Глава 21. Мы как солнце и луна

Когда глаза открыл, увидел над собой жителей Зеркального. И мужчин, и женщин.

— Живой, кажись, — сказал Петя.

— Живой богатырь! — обрадовался Пивола.

— Живой герой! — добавил Никола слово, мне не знакомое.

Когда мир на свои места встал, я приподнялся и спросил:

— А чего случилось? Вроде тонул вниз, а оказался вверху.

— О, я вам сейчас все расскажу! — объявил Петя и полез на мост. Всех жителей Зеркального собрал вокруг себя. — Одни из вас спали околдованные, другие струсили и в домишках попрятались. Я тут был и все видел! Буря схватился с призраком красавицы и в речку упал. Вижу, топит храбреца нашего, гадина. А потом как из лесу выпрыгнет дьявол какой-то косматый, в речку как нырнет и тебя вытащит! Ох же страшнючая тварь была! А еще я, кажись, мертвяка видел. Призрак разъяренный схватил его и давай топить, а мертвяк все всплывает и всплывает, как бревно. Устала возиться с ним и сбежала, а тварь за нею погналась в лес. А потом вспыхнуло оттудова что-то такое, будто пламя, и не раз. И услышал я в голове ее голос, обещавший, что больше не сунется к нам, этой тварью оберегаемым.

— И я услыхал такое в голове!

— И я! — заговорили мужики.

— Думается, сбежала навсегда! И проснулись все! — завершил историю Петя.

— Я тоже тут был, но ничего такого не видел! — громко произнес Перепейка. Именно что произнес, а не пропел, и оттого удивился так, что слезы из глаз потекли. А потом, взяв гусли, заиграл и запел:

— Быть может, Петя наш ударился головою?

Ведь не могло чудо такое произойти под луною!

Чтобы что твари, что жмуры… чую сказку нутром!

Ох, заигрался же, Петька, ты с крепким питьем.

Иди-ка ты, родненький, в кроватку, проспись.

И для защиты от навей поскорей женись!

Рассмеялись все от песни, да и сам он обрадовался, что стишное согласие на язык вернулось. И никто более Чуденя и Мурку не упоминал.

Подлетел ко мне Клюв и сел на плечо.

— У-у!

— Знамене! — закричал какой-то старик с посохом. — Необычная совушка! Благородная, на плечо присела! Рыжая!

— Знамене! Знамене! — обрадовались все.

— Рыжая? — Смотрю, да вроде какой был, такой и остался Клюв. Ну, с тремя рыжими перышками на голове. Всегда были. — А где Марфа? Марфа!

— Жива твоя дочурка! — ответил кто-то из толпы.

Поднялся. Заныла нога, будто стрелою пронзенная. Растолкал я толпу, вижу, сидит Марфа там же, где я ее оставил.

— Храбрец! Молодец! Удалец! — провожали меня возгласами, по рубахе мокрой хлопая.

— Марфа! — вырвалось будто из груди.

— Вижу, ты справился, — сказала она. — И сам не погиб.

— Если хочешь знать, я ничего не сделал. Это певун и все остальные.

— Мы видели все ее глазами. Для всех, кто уснул, это был будто ее сон.

Я протянул ей руку.

— Примешь помощь богатыря?

— Себе помогай. Еле ходишь, папонька.

Не взяла за руку. Сама встала.

— О, привет, красотуля, — она взяла на руки Клюва.

— Знамене! Знамене! — продолжал старик с посохом.

— А это кто? — спросила Марфа.

— Говорил тебе, женщина! В каждой деревне бывает старик с посохом, опытом жизненным умудренный. Это, видимо, ихний.

Вернулись в «Пчелку». Слушали сказы местных, потом песни Перепейкины, от пережитого совсем спивающегося. Не останавливался его рот — все сочинял да сочинял рифму.

— А как ты ее потом! Вот так и вот так! — мял какой-то мужичок передо мной свою накидку из козьей шерсти. — И победил! Я не видел, но знаю, что так и было оно!

— Так и было, — кивнул я.

— Того и гляди, к утру сменят название деревне. И не Зеркальным будет, а Буревым, — усмехнулась Марфа, но улыбки на лице ее не было. Даже я взбодрился больше обычного, а она, наоборот, в задумчивость канула, с тоскою перемешанную.

Пока она в окошко глядела на ночь особенно яркую, я вдруг захотел взять ее за руку, крепко сжать, успокоить. Только потянулся, а она разворачивается. Успел кружку взять и допить то, что на донышке оставалось, будто так и задумывал.

— Почему со всеми не празднуешь? — спросил я.

— А чего праздновать?

— То, что морок спал. Что призрак красавицы иль навь сгинула. Что никто больше топиться не будет.

— Глупые мужчины