Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Але-о-о-онка… — произнес певун.

Петька в обе стороны сплюнул, покрутился вокруг себя и продолжил:

— А этот Перепейка ваш в день свадьбы, на мосту, предложил: коль сердце девицы достается ему, то почему бы и должность старосты не присовокупить, чтоб смуты не было.

— Не было… — виновато кивнул Соловейко, который оказался Перепейка.

— И тут-то поняли мы, ради чего затеял все это музыкантишка наш! Ах, позарился на местечко теплое, окаянный!

— Позарился…

— А красавицу не любил!

— Не любил…

— И прогнали мы дурака на все четыре стороны.

— Прогнали, — подтвердил он.

— А что с девой? — спросил я.

Петька поплевал, покрутился и ответил:

— Долго горевала. Уходила в лес да плакала ночами. Возвращалась, обещала исправиться, но вновь сбегала. А два дурака наших так и не женились. Ждали ее. Да вот не могла она забыть Перепейку. И однажды к тридцатилетию братцев-зеркальцев, на праздник наш в честь единения Зеркального, утопилась в реке, прыгнув с моста, утащив с собой бедолагу, что спьяну с поцелуями к ней полез. И теперь каждый год ближе к празднику возвращается навью, песни поет дурманящие, ждет суженого, а на голос ее глупые мужики холостые по ночам выходят, и топит она их нещадно. И поет она все красивше с каждой ночью. В последнюю ночь голос ее все равно что ангельский, всегда забирает кого-нибудь. Неделю назад и я поддался ей. Мне повезло, что через окно второго этажа полез. Упал в навозную кучу, так и проснулся от смрада.

— Когда последняя ночь? — спросил я, и Петя грустно улыбнулся. Стало понятно, что сегодня будет.

— Ночью точно погубит чью-нибудь душу. Всегда так было. А мы, как всегда, с горечью будем праздновать день единенья Зеркального.

— И кто слышит ее?

— Каждый неженатый, каждый женушку разлюбивший и каждый, с другой в постели согревшийся. Так что мужики ночью привязывают себя к кровати да уши грибами и мхом затыкают. Иногда помогает, иногда нет. — Завершая историю, он поднял указательный палец. — Такая у нас технология.

— Скольких утопить успела?

— Каждый год по три-пять мужиков. Так-то мы обычно путников скармливаем ей, — как ни в чем не бывало заметил он. — Для этого ж я комнаты держу. — Затем взглянул на нас и, широко улыбнувшись, добавил: — Но как хорошо, что богатырь появился. Теперь-то ты ей покажешь!

— А чего вы священника не попросили? Видел церковь у вас.

— А нет его, — пожал Петя плечами.

— Куда делся?

— Утопила, — прочистив горло, ответил он. — Ну это ничего. Она, чтобы честно было, и с той, поганой стороны Зеркального, волхва тоже утопила.

— Почему поганой? — спросил я.

— Идолопоклонники, — подсказала Марфа, напомнив о том, что образованна она для женщины уж слишком хорошо.

— Так что оставлены были мы сами на себя в последние годы. Но теперь ты есть у нас! — опять загорланил Петя.

— А ты чего молчишь? — кивнул я на Соловейку, Перепелку или как его там.

— А чего я-а-а?

— Пропой давай, вдруг чего еще знать нам надо, чтоб дело это добром закончилось.

— Да, все ве-е-ерно сказал Петя. Предал я и ее доверие, и жителей Зеркального. Не-е-ечего сказать. Я забрал ее сердце, а она — то, что было мне-е-е ценней всего-о-о.

— И что это? — спросила Марфа. Я тоже задумался: вроде все было при нем. — Может, имеются в виду волосы? Или общая красивость?

— Может, ростом выше был? — предположил я.

— Сло-о-во! Рифму забрала она у меня! Я ж первым стихоплетом этих земель бы-ы-ыл! Эх… это как дать инструмент, а пальцы отсечь! А еще пе-е-ением речь обычную заменила! Жестоко… Прогнали меня жители на все четыре сто-о-ороны.

— А еще ты церковь нашу старую спалил.

— Дык я с горя пытался сжечь себя-я-я! Не получилось. А она на прощание сказала, чтобы возвращался с самой красивой песней, что сочиню в странствиях свои-и-их.

— Ну вот и решение, — хлопнул в ладоши Петя. — Ты пойдешь туда, споешь ей свою лучшую песню, она тебя простит, расколдует, утихомирится и сгинет на тот свет! А? Как вам? Как?

— Нормально, — сказал я и хлопнул певуна по спине. Тот вздрогнул. — Пригодится, наконец, инструмент твой.

— Решено, идемте, — скомандовала Марфа, и пошли мы к выходу, но певун остался.

— Какие же вы глупцы-ы-ы-ы, — пропел он. — Нет у меня! Нет песни! Чего пою — все не то-о-о! Нужна ль ей песня про со-о-олнышко яркое? Или про лес величавый? Или про меч праведный? Не-е-ет, не-е-ет, нет! Песня должна отсюдова идти. — Он пылко стукнул себя пальцем по сердцу. — Так нестись должна-а-а, будто последняя в жизни моей. Но нет у меня такой. Уж прости-и-ите. Свернет шею, как увидит. Считай, не было первого поэта на-аши-их земель.

Подошел я к нему, схватил за сюртучок заморский, поднял и усадил на стул. Взглянул в глаза маленькие, пугливые и сказал:

— Слушай меня, Перепелка.

— Перепейка, — тихо подсказал он.

— Какую есть, такую и споешь, а мы уже походу разбираться будем. Понял?!

Он закивал. На том и порешили.

До поздней ночи времени еще было вдоволь. Зазвал я всю деревню на мост, во главе с братьями-старостами, объяснил им дел наших скверных расклад.

— А как будете призрака ловить? — спросил Никола.

— Кого? — уточнил я. — Деву эту?

Все Зеркальное плюнуло налево, потом направо и вокруг себя покружилось.

— Ага, — ответил кто-то из толпы.

— На него, — указал я на Перепейку.

— Певун твой? — спросил Пивола.

— Не мой он, а ваш. Перепейку помните? Который влюбил в себя навь вашу.

Вначале утихли все, подумали, а потом поняли, кто есть кто. Ох, ослепли же братья-старосты от злости. Каждый стражу свою за головой первого поэта земли нашей отправил. Опять пришлось голосом громовым всех утихомирить:

— Хватит! Коль жить хотите спокойно, слушайте меня!

— А где шевелюра твоя щегольская? — спросил Никола, пропустив мои слова мимо ушей.

— И пузо где подобрал? — добавил Пивола.

— И волосы прокляла, получается!

— И общую красивость!

— А уши чего растопыренные?!

Вопрошали со всех сторон.

— Да чего-о-о прист-а-а-али-то! — возмутился тонким голосом Перепейко. — Какой стал, такой стал. На себя посмотри-и-ите. С бородавками да прыщами. Жизнь потаскала меня от коровника к коровнику, по-о-оняли? И все ради ва-а-ас! Ради вас я путешествую! Песнь ищу ту самую, что навь просит. Лучшую. И никак найти не могу. А может быть, если бы не прогнали меня — красавцем бы оста-а-ался! И старостой хорошим бы-ы-ыл бы. Мудрым и справедливым. А теперь вот чего осталось от меня-а-а. Если не перестанете обижать, уйду! До конца жизни бу-у-удете утопленников из речки вылавливать. Останется десять верных женам мужиков, и-и-и все!

Народ замолчал, наказ принял и разошелся кто куда, а