Мошенник - Александр Валентинович Рудазов

— Ауру, — насмешливо поправил Реньяро.

— Еще разок, — приказал дож, и сестрички усадили Реньяро на стул ведьмы.

К потолку поднялся душераздирающий вопль. Реньяро очень плохо переносил боль.

— Не поправляй меня больше, — приказал дож. — О чем то бишь я?.. Да, мой перстень. Ты был той ночью в палаццо, и ты украл мои часы… на них мне насрать, но перстень… просто верни, и я передам тебя судье, а он тебя повесит.

Реньяро хмыкнул. Ну да, как он и думал. Отпустить не обещают. Даже оставить жизнь не обещают. Всего лишь избавить от пыток.

Но и это уже немало, вообще-то.

Увы, увы. Весьма благородный нравом, Реньяро э’Брока никогда бы никого не сдал властям за деньги или иные блага. Сули дож ему хоть золотые горы, Райолу он бы не выдал.

Но переносить боль он не умел, да и не видел в этом никакого смысла. Рано или поздно из него все равно вырвут все имена и факты — вырвут с зубами, с ногтями. Слаб человек, слаб и хрупок. Так какой прок мучиться понапрасну, если можно сказать все сразу же и избавить от пытки хотя бы себя самого?

— Простите великодушно, ваша светлость, — оскалил зубы Реньяро. — И рад бы вернуть, только именно перстня я не брал. Часы взял, каюсь, в том грешен — и думаю, они сейчас в кармане у кого-то из людей дона Ровегара. А вот перстня не брал. Честно-честно!.. Я бы правда отдал, вы на редкость убедительно просите.

— Но ты знаешь, у кого он, — не спросил, а произнес дож. — Знаешь, знаешь. И скажешь. А если не скажешь, то скажешь, когда твои кишки намотают на вон ту трубу.

— Не надо беспокоить ваших красавиц, ваша светлость, — помотал головой Реньяро. — Скажу. Знаете такую Райолу э’Читела?

— Тварь, — мгновенно поверил дож. — Так это она. Тварь. Я знал. Думал… кто же, кто же?.. Она. Тварь. А ты откуда знаешь, что это она? Ты с ней в сговоре?

— Все проще, — улыбнулся Реньяро, щупая языком дыру на месте выбитого зуба. — Я вам сейчас расскажу, как было дело…

И он рассказал обо всем. Как пробрался в палаццо, как спрятался в гостевой спальне, как выждал, пока уснет дож — и прошелся до библиотеки, а по дороге встретил Райолу.

Разумеется, о свидании с догарессой Реньяро не обмолвился даже словом.

— … А наутро я вышел тем же способом, — закончил он. — Прошу, ваша светлость, смилуйтесь, это была просто шутка, проказа, я не взял ничего, кроме часов, да и те только на память, как сувенир.

— Хорошо, пусть так, — промедлив, сказал дож. — Все равно, твоих прочих плутней вполне достаточно, чтобы отправиться на виселицу. Передаю его вам, сударь.

Префект стражи подобострастно раскланялся. Дож поднялся и молча вышел, сопровождаемый сестричками э’Браунте, а префект коротко свистнул — и в допросную вошли стражники. Обычная городская стража, не гвардейцы.

— В камеру этого, — приказал префект. — До суда.

Суда пришлось подождать. Целых пять дней Реньяро просидел в тесном каменном мешке, питаясь сухим хлебом и похлебкой, которой побрезговали бы даже свиньи. Дни тянулись долго и скучно, в основном Реньяро лежал неподвижно, чувствуя ломоту во всем теле. Даже после многократных побоев все кости остались целы, но шкура, кажется, превратилась в сплошной синяк.

Но за пять дней боль поутихла. Один раз к Реньяро даже приходил лекарь и сделал целебные примочки, хотя это было дурным знаком. Значит, заочно его уже приговорили к виселице и хотят, чтобы в петле он болтался красиво.

Суд состоялся в день Деревянного Скарабея, сразу после Бибидиса. Реньяро гадал, кто из судей ему достанется — в Таймуранге их пятеро.

Если судить будет э’Скатаней по прозвищу «Дедушка», то еще есть шансы — он добрей самой Юмплы, наполовину впал в детство и на виселицу отправляет только тех, у кого руки по локоть в крови. Если достанется э’Доко по прозвищу «Чурбан», то тоже есть шанс выпутаться — он глупее барана, и его можно попробовать обхитрить.

Гораздо хуже, если достанется э’Морда по прозвищу «Бульдог» — он целиком в кармане у дожа и всегда судит так, как ему угодно. Или э’Зеор по прозвищу «Гохеррим» — этот злей демона, обожает отправлять на виселицу и зачастую казнит даже тех, кого остальные четверо бы оправдали.

Реньяро выпал средний вариант — не худший, но и не лучший. Сидя на скамье подсудимых, он внимательно смотрел, как в судейское кресло усаживается Драма э’Тучи, законник желчный и суровый, но справедливый. Его прозвали «Сухарем», потому что в голове у него нет ничего, кроме параграфов судебного кодекса. В юности он был гвардейцем, потом стал судьей — и он, пожалуй, самый честный судья в Таймуранге.

Реньяро сидел одиннадцатым. Сначала э’Тучи без долгих разбирательств отправил в Клюд-Клюд карманника и двух разбойников с большой дороги. Отправил на виселицу поджигателя и жену, отравившую мужа. Приговорил к исправительным работам трактирную посудомойку, укравшую у хозяина пятнадцать дукатонов… а следом отправил в Клюд-Клюд ее хозяина, потому что посудомойка украла деньги в отместку за то, что хозяин ее изнасиловал. Повесил хозяйку подпольного борделя, которая занималась торговлей детьми. Оправдал старуху, которую невестка ложно обвинила в черном колдовстве, чтобы избавиться от свекрови.

Судья э’Тучи судил быстро и равнодушно. Словно сальванский воздатель, он выслушивал суть дела, замирал на несколько секунд и либо сразу выносил приговор, либо сначала задавал еще несколько вопросов.

Дольше всего затянулось десятое дело. Судили иностранца, благородного Эрриха Скарабея, вечно юного и вечно прекрасного. Приведшие его стражники были вооружены серебряными кинжалами.

— Что-то я не понимаю, в чем меня обвиняют, — лениво сказал благородный Эррих, обмахиваясь веером. — Перед прибытием в Нураон я изучил ваши законы, и не нашел в них ничего о том, что быть вампиром запрещено. Нашел бы — не приехал бы.

— Таких законов у нас нет, — чуть подумав, согласился судья. — Но у нас запрещено нападать на людей с целью похищения их крови. Это попадает под законы о насилии.

— А я ни на кого не нападал, — улыбнулся Эррих. — Я действительно вампир и действительно питаюсь кровью, но я приобретаю ее законным путем, платя за услуги специальным девушкам. Все добровольно, никакого насилия.

— Девушкам?.. Не мужчинам?..

— Разумеется, ваша честь, только девушкам. Я питаюсь только женской кровью.

— Почему?

— Но я же не извращенец какой-нибудь.

Опросили названных Эррихом девиц. Все они оказались легкого поведения, и все охотно