Мошенник - Александр Валентинович Рудазов

никому. Добрая половина разговоров велась о том, что свиней в хлеву кормят лучше, и терпеть это невозможно. Обычные Люди чуть ли не ежедневно отправляли наверх записки с угрозами и обещаниями пожаловаться дону Ровегару, но ничего не менялось.

И это при том, что им еще и сытнее, чем остальным. Узникам Клюд-Клюда можно отправлять гостинцы, еду или вещи, но их точно так же швыряют сверху, как обычные пайки… и точно так же обычно и делят на всех. Так что даже если у тебя наверху осталась родня или друзья, много они тебе не отправят, потому что всем известно, что это как в пропасть швырять.

Исключение — все те же Обычные Люди. Они-то уж друг друга не обижают, от дона гостинцы приходят регулярно, и все знают, что здесь руки лучше не тянуть, потому что если Дедуля прознает — наверх лучше не возвращайся, жизни тебе в городе не будет.

И то если не прирежут прямо тут же.

Кроме того, в яме было холодно. Наверное, летом, когда на Таймуранг обрушивается паргоронское пекло, это даже неплохо, но к концу зимы, когда зуб на зуб не попадает, все жались к огню.

Его тут было не очень много. В Клюд-Клюде нет каминов или печей, только очаги, где можно испечь картофан, поджарить селедку или просто отогреться. Топлива мало — его тоже сбрасывают сверху, и ровно столько, чтоб не подохли.

С одеялами тоже все плохо — спускают в яму в том, в чем привезли (а хорошую одежду могут и отнять). И однако всякого тряпья тут хватает, и за это спасибо все тем же мертвецам, которых перед погребением раздевают. За многие годы скопились целые горы ветоши, которая принадлежит всем и никому — из нее делают убогие лежанки.

Помыться негде. Клюд-Клюд — это огромная яма. В центре у нее что-то вроде каменного бассейна, и таким образом убивается сразу два зайца — тюрьму не затапливает, а у узников всегда есть вода… когда идут дожди. Летом бывает суховато.

В остальное время воды обычно достаточно, от жажды никто не страдает. Но мыться в этой общей воде не позволено даже самым уважаемым членам общества — за это просто забьют толпой. Слишком большая ценность — и принадлежит она всем. Сунет один грязную руку — все грязи напьются.

Конечно, эта вода и без того не особо чистая. Она дождевая, к тому же в нее все время отлетает часть отбросов. Кормежку сбрасывают совсем рядом с бассейном, по специальному желобу. Заканчивается он высоко (чтобы никто не попытался по нему вылезти), так что часть шамовки разлетается во все стороны — и многое попадает в воду.

Но вот оттуда все вылавливают осторожно, без драк. Это часть правил Клюд-Клюда. За их соблюдением все следят сами — и нет узнику надзирателя злее, чем другой узник.

Дни тянулись медленно, хмуро. Каждое утро Реньяро ставил на стене черточку, каждой пятой пересекал предыдущие четыре, а когда таких групп набралось пять — перечеркнул их двадцать шестой чертой, огромной.

Луна. Целую луну он провел в Клюд-Клюде. Его упрятали в день Деревянного Скарабея, а теперь Деревянный Лебедь. Впереди осталось еще шестьдесят девять таких лун. Зима на исходе, через пять дней Маладис, Злой День, и придет весна, скоро начнет теплеть.

Но обитатели Клюд-Клюда ждали не Маладис, а Мизерикордис, Милосердный День. Он послезавтра. В Мизерикордис принято прощать друг другу обиды, а в тюрьмах всего севигистского мира в этот день проводится амнистия. Кому осталось недолго — выпускают, другим могут скостить срок, срезать с остатка луну-другую. Даже матерые головорезы, которым сидеть тут до седой бороды, ждут и молятся на Мизерикордис, потому что всякому хочется чуда.

Реньяро на чудо не надеялся. Ему нужно славить богов уже за то, что остался жив и получил всего пять лет. Это не так много, ему будет всего сорок, когда его поднимут.

И все же, все же… все же он тоже ждал Мизерикордис, надеясь, что его назовут хотя бы в числе тех, кому сокращают срок на одну луну.

Потому что шестьдесят восемь лун тюрьмы — это лучше, чем шестьдесят девять.

За ту луну, что Реньяро провел в яме, Клюд-Клюд стал одновременно многолюднее и малолюднее. За двадцать шесть дней вниз спустили еще тринадцатерых, шестерых, наоборот, подняли, а еще десятеро умерли — от голода, холода, в драках. О смертях, разумеется, не сообщили, так что по бумагам людей в яме прибавилось, а не убавилось.

Двое из погибших — удальцы Хомера. Одного зарезали в драке за кормежку, второй бросил вызов главарю — и ему раскроили голову. Теперь у лесного короля всего десять парней.

Обычных Людей стало двадцать один. Погибших у них нет, просто трое прежних вышли, зато четверых других посадили. С одним из новеньких в Клюд-Клюд пришла малява для Реньяро — дон Ровегар передает, что все прощено, но лучше бы Лису больше ничем его не сердить, потому что следующая проказа станет для него могилой.

Среди других новичков никого примечательного не оказалось. Два грабителя, два вора, два насильника, один поджигатель, один убийца и проворовавшийся счетовод. Этот последний выглядел тут канарейкой, угодившей в стаю воробьев, смотрел дико, от всех шарахался и все время жаловался, что невиновен и его подставили.

— … Не так уж плохо, — сказал Хомер, изучая свой расклад. — Лис, замечу, что плутуешь — голову откручу.

Они играли в «Волю Небес». Реньяро, Хомер, Румар Сен, двое сынков Обычной Семьи, бывший писарь, лекарь-шарлатан и этот самый счетовод. «Воля Небес» — игра очень сложная, требует аж восьми игроков и не слишком популярна у тех, кого обычно кидают в Клюд-Клюд, так что до появления этого самого счетовода кворума не набиралось.

А послезавтра, возможно, снова не будет. Писарь и один из Обычных очень рассчитывают выйти в Мизерикордис. И если хотя бы одного действительно амнистируют, «Воля Небес» снова распадется на неизвестный срок.

— Предлагаю сыграть в «Кого выпустят», — сказал Марику, сынок из Обычных, про которого говорили, что его поднимут в папаши, как только один из старых подстрижется в монахи. — Ставлю дукатон на Шутру.

Все только захмыкали. На Шутру все согласны были поставить. Шутра Бельмерь — один из немногих в этой яме, кто действительно невиновен и сидит ни за что.

С этим деревенским увальнем приключилась совершенно дурацкая история. Он просто приехал откуда-то с острова Шакара (известно ж, какие они все, шакарцы), к куму погостить. Гостил день, гостил другой, третий, пятый, седьмой — и все это были дни дождливые. На восьмой Шутра вышел пройтись, дождь все не стихал, и он спроста спросил у какого-то стражника: «А