Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

Зигги, проснувшийся от нашей возни, только покачал головой и уткнулся в подушку, пряча усмешку.

А я сидел и думал: день начинается странно. Но хотя бы Оливия на моей стороне. Это уже что-то.

8 декабря. Разговор, который хочется забыть…

Завтрак прошёл просто отвратительно.

Я вошёл в столовую, и гул голосов словно бы притих на секунду. А потом началось. Никто не поздоровался. Никто даже не кивнул в мою сторону. Только взгляды — холодные, колючие, осуждающие. Они провожали меня до самого стола, где я сел один — Громир и Зигги ещё досыпали, а девушек не было видно.

Вместо привычного утреннего гула стояли громкие шёпоты. Я не хотел их слушать, но слова сами врезались в уши.

«…это же он…»

«…изнасиловал…»

«…принц, думает, всё можно…»

«…бедная Элизабет…»

Я сжал вилку так, что она чуть не погнулась. Заставил себя есть. Проглотил яичницу, не чувствуя вкуса. Выпил чай, обжигая горло. Встал и вышел, ни на кого не глядя.

В коридоре было легче. Пусто, тихо. Я почти дошел до аудитории, когда возле входа меня встретила Катя.

— Роберт.

Я поднял глаза. Волкова сохранила свой новый образ — распущенные волосы, чуть расстёгнутая блузка, короткая юбка. Выглядела она… чертовски соблазнительно. Даже сейчас, когда внутри всё кипело, я это отметил.

— Катя, — ответил я лениво, без энтузиазма.

— Пошли со мной, Роберт. — В её голосе звучала вина. Словно она была в чём-то замешана.

— Куда? Что-то случилось?

— По дороге расскажу. — Она выдохнула и взяла меня за руку, потянув за собой.

Мы прошли метров сто, прежде чем она заговорила. Коридоры пустовали — все уже разошлись по парам.

— Мы идём к мадам Вейн, — выдала Катя.

— Оу. — Только и сказал я.

— Учитывая, что на тебя жалобу не подавали, то и не вызвали бы. — Она говорила быстро, словно оправдываясь. — Но… студенты академии подали петицию. Так что тебе предстоит поговорить с мадам Вейн. И… её родители… они тоже там.

Внутри всё скрутилось в тугой, болезненный узел.

Только этого мне не хватало. И как всегда, все будут на стороне девушки. Элизабет… вот же дрянь! Что она там наплела своим родителям? И зачем они приехали?

Мы подошли к знакомой двери. Массивное дерево, латунная табличка: «Мадам Кассандра Вейн, директор Академии Маркатис».

Катя положила руку мне на плечо. Её ладонь была тёплой, и этот жест… он значил больше, чем любые слова.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо. — Я верю, что ты не виноват.

Я посмотрел в её голубые глаза. В них не было осуждения. Только поддержка.

— Спасибо, Кать, — буркнул я, чувствуя, как комок в горле чуть отпускает.

— Тебя подождать? Зайти с тобой?

— Не нужно. Можешь идти на пары.

Она кивнула, сжала моё плечо напоследок и ушла, оставив меня одного перед дверью.

Я поднял руку. Постучал.

— Войдите, — донеслось из-за двери.

Я набрал воздуха в грудь — полные лёгкие, до самого дна. Толкнул дверь и вошёл.

Я вошёл в кабинет и увидел только мадам Вейн. Она сидела за своим массивным столом, подперев щёку рукой, и выглядела… усталой. Даже сквозь идеальную осанку и дорогой костюм читалось, что этот день для неё начался слишком рано и слишком хлопотно.

— Роберт, Роберт, Роберт, — выдохнула она, глядя на меня с лёгкой усмешкой. — Заходи. Присаживайся.

Я послушно сел на стул напротив. Руки сами собой легли на колени, спина выпрямилась — сказалась привычка к разговорам с начальством(в прошлой жизни гг подрабатывал).

— Семейство Штернау скоро прибудут, — сообщила Вейн, поправляя рукав. — Чаю?

— Не хочется. Спасибо.

Она кивнула, принимая ответ.

— Думаю, Волкова уже рассказала тебе причину вызова.

— Догадываюсь, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только всё это…

— Не мне решать, — перебила она мягко, но твёрдо. — Элизабет Штернау отрицает твою вину. Мы с ней уже говорили об этом. Но… студенты и её брат иного мнения. Они считают, что ты её запугал. Так ли это на самом деле… — она сделала паузу, внимательно глядя мне в глаза, — это мы выясним. Не переживай. Если ты не виноват, разумеется.

Я хотел сказать, что не виноват, но слова застряли в горле. Вместо этого просто кивнул.

Мы сидели в тишине. Секунды тянулись бесконечно долго. Я слышал, как тикают напольные часы в углу, как ветер бьётся в окно. Внутри всё было странно спокойно — и одновременно где-то глубоко сидел противный страх. Я знал, что не виноват. Знал, что ничего не делал. Но от этого было не легче. Потому что правда не всегда побеждает. Особенно когда против тебя — общественное мнение, петиция и разгневанные родители.

Раздался стук в дверь.

— А вот и они, — произнесла Вейн, поднимаясь.

Она прошла к двери, открыла её. Я сидел, не оборачиваясь, но слышал приглушённые голоса, приветствия, шелест одежды. Сердце колотилось где-то в горле.

Дверь закрылась. Шаги.

Вейн провела гостей к креслам, которые стояли в стороне от моего стула — явно намеренно, чтобы мы не сидели лицом к лицу. Я даже не обернулся. Просто сидел, глядя перед собой, но краем глаза всё же разглядел тех, кто вошёл.

Мужчина. Высокий, статный, с благородной сединой на висках. Тёмные волосы, строгий костюм, идеальная осанка. Его лицо было спокойным, почти каменным — ни гнева, ни отчаяния. Только лёгкая тень усталости. Глаза — серые, холодные, как у Элизабет. Он сел в кресло и сложил руки на трости.

Рядом с ним женщина. Тоже высокая, худощавая, с пепельными волосами, собранными в элегантный пучок. Одета дорого, но строго. В её чертах угадывалась та же порода — тонкие губы, прямые брови, светлая кожа. Она держалась с достоинством, но в глазах читалось беспокойство. Мать. Это всегда видно.

Ни отец, ни мать не смотрели на меня. Они уставились куда-то в сторону, словно меня здесь не существовало. Или словно боялись, что если посмотрят, то не сдержатся.

Вейн вернулась на своё место. В кабинете повисла тяжёлая, давящая тишина. Я чувствовал, как воздух между нами наэлектризован, готовый взорваться в любую секунду.

Директриса кашлянула, привлекая внимание.

— Итак, господа, — начала она ровным, спокойным голосом. — Думаю, все понимают, зачем мы здесь собрались. Давайте сразу договоримся: мы будем говорить фактами,