Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

на расстоянии двадцати пяти ярдов, повсюду вокруг нас цвела пушица – на тонких гибких стеблях покачивались белые пуховые шарики; высоко в небе все лилась и лилась ликующая песня жаворонка. Позади нас звенел хохот миссис Марлин.

– Она от горя умом малость тронулась, – сказал один из работников.

– Боюсь, так и есть, – отозвался я. Я не сумел бы объяснить англичанину, что такое миссис Марлин.

– Да найдем мы его, сэр, непременно найдем, – заверил он.

Но он видел только, что вереск недостаточно высок, чтобы на расстоянии двенадцати ярдов не разглядеть лежащего на земле; он знать не знал, как глубоко ирландское болото.

– Только не наступайте на яркий мох, – предостерег я.

Мы шли все дальше, пока смех миссис Марлин не угас в отдалении; теперь тишину нарушали только крики кроншнепов.

Когда я снова вышел к пустоши, состоящей из воды и мха, где по болоту при каждом шаге пробегала волнообразная дрожь, людская цепь с обеих сторон подступила к краям этой топи: всех туда так и тянуло, хотя слова были излишни; все мы молча смотрели на воду и на яркие мхи. Тогда-то я и понял, что, приведя тридцать человек сюда через торфяник, я исполнил положенный долг, не имевший ровным счетом никакого смысла.

Мы повернули назад, причем каждый выбрал немного иное направление, нежели по дороге сюда, – чтобы охватить бóльшую площадь на обратном пути; но только пропавшего уже никто не искал. Я понимал, что на розыски все махнули рукой, но ни слова никому не сказал – мысли мои были в Тир-нан-Оге.

Глава XXV

Когда мы вернулись к полям и дорогам и всякая надежда отыскать Марлина угасла, я оплакивал его потерю не каких-то там несколько дней – я ощущаю ее до сих пор. Я по сей день чувствую, что жизнь моя утратила особый вкус и остроту, когда я понял, что мне больше не охотиться вместе с ним на торфянике; я даже подумывал о том, чтобы навсегда убрать ружье и никогда уже не бродить по мху и вереску, как сегодня я мог бы отложить перо и завершить эту историю, если бы не одно обстоятельство. Это одно обстоятельство состояло в том, что само болото оказалось в опасности: все дикие тропы, что мне показал Марлин, и мхи, и ситник, и вереск, гнездилища кроншнепа и бекаса, и гусиные пастбища, все эти зачарованные поля и волшебные ивы под торфяным откосом, – все это грозила изуродовать, спрятать, распродать и расколдовать та чудовищная сила, что именуется Прогрессом. А миссис Марлин вступила в сговор с некими стихиями, которые были частью самого болота, дабы защитить его. Никто другой спасти болото не обещал. Справится ли миссис Марлин? Вот какой вопрос мучил меня теперь, когда Марлина не стало. И чем меньше я говорил об этой беде с кем бы то ни было, тем больше занимала она мои мысли. Под угрозой оказалось само сердце Ирландии: именно так я воспринимал болото тогда; так воспринимаю его и сейчас; а других болот, кроме этого, я не знал. Как ясно запечатлелись в памяти моей эти тревожные дни! А ведь я мог бы коротать досуг, глядя в огромное окно комнаты, в которой сижу сейчас, и записывая все то, что вижу: как по широкой улице проносятся, сверкнув в солнечном свете, автомобили; иногда проезжает телега, запряженная лошадьми в разубранной блестящей сбруе, с какой-нибудь равнинной фермы; ходят разные люди – одни слоняются без дела, надеясь скоротать час, уже наступивший; другие спешат-торопятся, ожидая чего-то от часа грядущего, возможно, столь же тщетно; высятся статуи знаменитостей, о которых я ровным счетом ничего не знаю, и высокие портики, и фасады величественных домов; случается, что бабочка, залетевшая ненароком с полей, на миг оживляет эти отвесные утесы, творения рук человеческих; кошка среди всего этого гвалта и суеты безмятежно занимается своими делами; броские одежды минувшей моды, и тут же – женщины из дальних краев, в ярких платьях и с лентами по моде, которая не меняется никогда, в традиционном убранстве сельского наряда; и приходит вечер со вспышками света. Но я не смог бы изложить здесь историю быстротечного момента так, как могу написать о тревогах, что терзали меня тогда и множились, – ведь юность склонна приумножать любые тревоги! – я предвидел, как шум и лязг машин испошлят болото, а затем торфяник срежут подчистую, и наконец останутся только поломанные железяки, да старые шляпы, обрывки бумаги, зола и пепел, и аптечные пузырьки – словом, кучи мусора там, где некогда вольно расстилалось болото, столь милое бекасам, как когда-то встарь – ирландскому лосю[20]. Для меня болото было все равно что пустыня для араба.

Напоследок я оглянулся на миссис Марлин: она уже отсмеялась и теперь молча стояла на торфяном откосе, глядя вниз, на ровную землю, где взгляд некогда различал одни только ивы, а теперь – все то, что я описал, и даже хуже. Она смотрела на ряд только что построенных бараков, на людей, которые вернулись к работе над плотиной и укладывали узкие рельсы, и в выражении ее лица было что-то от орла, который с высокого утеса примеривается к ягнятам. Я уже повернулся было подойти к ней и спросить, что там за договор она заключила и можно ли как-то спасти болото, но тут мною овладело отчаяние и я ушел.

Я зашагал назад вдоль торфяного откоса, где древнее буйство стихий потревожило пласты, погруженные в сон, и волнистые линии тут и там круто изгибались вверх и образовывали разломы. А там, где разломы эти уходили всего глубже, обвалившиеся массы торфа до половины погрузились в прямоугольные промоины темной воды – словно каменные глыбы, опрокинутые землетрясением, вот только их прямоугольная кромка, да и основная часть, были рыхлыми и мягкими. Я знал, что Марлина больше не увижу, а любимое мое болото в опасности, – но жаворонок все пел, не умолкая.

Я вышел на дорогу, отыскал Райана и сообщил ему новости про Марлина.

– Всякому человеку свой срок отмерен: долго ли, коротко, а уходить придется, побей меня Бог, – отозвался он.

– Райан, – спросил я, – а ты про Тир-нан-Ог слышал?

– Не-а, – помотал он головой.

Но я принялся рассказывать о садах за морем на западе, и о немеркнущих сумерках, запутавшихся в яблоневом цвете до скончания времен, и о древних, вечно юных королевах; пока он не признался, что да, слыхал.

– А мог Марлин добраться до Тир-нан-Ога? – спросил я.

– Побей меня Бог, – отвечал он, – слыхал я от мудрых женщин, будто