Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

как будто только в непосредственном присутствии человека отваживалась посягнуть на угодья, где еще недавно царило болото. Всю дорогу, пока шел я по этой безмолвной земле, рядом со мной велась хроника древних колебаний Земли, давнего гнева и давней ярости, что некогда всколыхнули и растревожили болото; ибо продольные напластования, рыжевато-коричневые и черные, охряные, темно-бурые и оранжевые, – останки давно перепревшего вереска и былого мха – тянулись волнами вдоль всего пути: иногда слои вспучивались холмами – как свидетельство многовекового землетрясения; а иногда широкие расщелины раскалывали их на двадцать футов в глубину, словно и посейчас угрожая тем ярусам, что были совсем недавно исхищены человеком. И даже та земля, которую человек уже отвоевал в свою пользу, слегка подрагивала под моими ногами: зловещая угроза, исходящая от болота, ощущалась все острее. Я миновал бессчетные канавки, которые отводили воду, стекающую с болота, чтобы росло здесь все потребное человеку, а не сорные травы. Над всеми канавками были устроены мостики для тачек с торфом, запряженных осликами, ведь пешеход просто перешагнул бы через такую канавку в любом месте; мостики эти представляли собою стволы небольших деревьев, обложенные сверху торфом и дерном; но бревна уже прогнили, и разве что пророк ответил бы, сумеет ли человек удержать за собою эту землю, или сырость, и юго-западный ветер, и болото однажды вернут себе свою законную собственность.

В скором времени я повстречал торфорезов за работой: с помощью специального инструмента – нечто среднее между лопатой и копьем – они срезáли с поверхности торфяной залежи вдоль по рыхлому бурому обрыву бруски в форме кирпичей длиной в фут и толщиной в четыре-пять дюймов. Не думаю, что лопата-резак как-то изменилась с тех пор, как я покинул Ирландию, – равно как и в течение нескольких веков до того. Вряд ли сильно преобразилась и маленькая, запряженная осликом тачка для перевозки свеженарезанных кусков сырого торфа; при взгляде на нее понимаешь, что она была всегда и останется на веки вечные: лично я не вижу, чего там переиначивать-то, она так проста и незамысловата, что, уж верно, такой и задумывалась с самого начала. Кузов был как у ручной тележки или чуть более вместительный, а вот колеса за все минувшие века ничуть не изменились со времен самых первых попыток человека перевозить грузы. К двум древесным стволам, выдолбленным там, где обычно проходят оси, с обоих концов крепилось по неуклюжему колесу. Сквозь сердцевину каждого из стволов проходили железные стержни, соединяя их с тачкой; на них стволы и вращались. Груз перевозили двое осликов; торфяные брикеты складывали в штабеля и сушили по весенней погоде, немного прикрыв сверху вереском от дождя. В таких штабелях длинные «кирпичи» шоколадно-коричневого торфа высыхали до бледно-охряного оттенка – и их переносили в дома для борьбы против грядущей зимы. Я подошел ближе: двое лохматых черноволосых работяг срезáли торф с поверхности залежи вдоль обрыва – аккуратно и ровно, по линеечке, как если бы разбирали кирпичную стену – ряд за рядом; так, чтобы, когда они доберутся до более черных нижних слоев и до уровня воды, граница болота отодвинулась бы на ширину среза – на расстояние четырех дюймов. Мы поздоровались, и я зашагал дальше по траве, и голому торфу, и ситнику, и через мостики, пока не завидел вдалеке ивы у дома Марлинов: они мерцали как солнечный свет, струящийся сквозь зеленоватый дым. Завидел я эти хорошо знакомые мне ивы в весеннем великолепии, но с горечью заметил, как играют и вспыхивают блики на чужих мне крышах: с той же быстротой, с какой разбивают военный лагерь, неказистые бараки уже вторглись в эту землю, средоточие волшебных чар – во всяком случае, в моих глазах. И что же теперь будет с чарами? Неуловимое, ускользающее волшебство не переживет шума, и уродства, и насмешки, и жадности. При виде скопища бараков сердце у меня заныло: в отчаянии своем я не видел, что могло бы защитить древнюю глухомань, которая дарила утешение, и покой, и отдых от мирских тревог и забот; остро ощущая собственную беспомощность, я совсем не верил в помощь миссис Марлин.

Глава XXIII

Завидев мерцающие ивы, я заторопился вперед – тревога гнала меня через мостики, мне не терпелось поскорее узнать, как там Марлин. Слева от меня, за волнистыми напластованиями, раздавались причудливые крики кроншнепов, а над моей головой все лилась, и лилась, и лилась трель жаворонка; и среди всех этих птичьих криков и мерцающих ив моя печаль усиливалась и черной тенью маячила на фоне лучезарной весны.

Я издалека заприметил миссис Марлин – она была в саду. Она не суетилась, не причитала; а я ведь знал, как горе преображает эту темноволосую смуглую женщину: движения ее становятся порывисты и дики и все черты исполнены ужаса. А даже если бы и не знал, как буйствует ее дух под влиянием горя, я по крайней мере не увидел в ней, пусть даже на расстоянии, никаких признаков сильного душевного волнения; хотя позже, подойдя ближе, я обратил внимание на то, как она то и дело быстро, неспокойно оглядывается на новые бараки и плотину, возводимую на речушке, словно в сердце у нее тлеет злоба или она просто вздумала перевести дух в промежутке между проклятиями. Но во всяком случае, Марлин не при смерти; страхи мои развеялись, и я, разом взбодрившись, зашагал к ней.

– Как там Марлин? – спросил я, едва оказавшись в пределах слышимости.

– С ним все в порядке, сэр, – откликнулась она.

Я подошел еще ближе.

– Рад слышать, – проговорил я. – А то доктор уверял, будто он совсем плох.

Миссис Марлин рассмеялась и этак хитро сощурилась.

– Да что он понимает-то? – фыркнула она.

– А где же он? – спросил я.

– А! Ушел, знамо дело, – отвечала она.

– Нет, я про Марлина, – уточнил я.

– Так о нем и речь. Ушел он, говорю, – подтвердила она.

– Куда ушел? – удивился я.

– За болото.

– Но каким путем? – спросил я.

– Ему радуга указала.

– Радуга? – пробормотал я.

Миссис Марлин отворила мне дверь, и мы вошли в дом. Она пододвинула для меня стул к громадному очагу, села сама и надолго уставилась на тлеющие красные угли: торф ведь пламенем никогда не вспыхивает. Заговорила она нескоро:

– Он и впрямь расхворался не на шутку. Доктор все верно сказал. Да только что он понимает-то, кроме как в мирских делах? – И старуха указала в другую сторону от болота. – Вчера вечером лежал он в постели, совсем был плох, в точности как доктор сказал, а я пыталась заставить его принять лекарство, и тут