Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

– А мой отец им разрешил? – спросил я, цепляясь за последнюю надежду, ведь это было очень непохоже на отца – позволять всяким разным городским синдикатам и корпорациям творить безобразия в сельской глубинке.

– Они купили опцион за пятьдесят фунтов, – сказал доктор. – А теперь вот реализуют свое право. Будут платить вам ренту.

– Не нужна мне их рента, – отрезал я.

Если эти торгаши собираются кромсать болото на куски, это ж все равно что распродавать Ирландию по частям. К простым работягам-торфорезам отношение было совсем другое: они трудились не покладая рук всю весну и все лето, собирая свой нелегкий урожай торфа, который одаривал благотворной силой болота сотни очагов, напитывая воздух вокруг маленьких деревушек характерным, только им присущим запахом. Действительно, сама земля, на которой стоял дом Марлинов, некогда была на двадцать футов выше и опустилась на нынешний уровень в ходе многовековой добычи торфа, или турфа, как мы его тут называем. Но оставшаяся земля – она по-прежнему была Ирландией. А теперь ее загромоздят механизмами, и рельсами, и машинами, и всевозможными противоестественными штуковинами, что фабрики принялись извергать в мир, когда города только-только приоткрыли этот жуткий ларец Пандоры.

– Зачем мой отец это сделал? – спросил я.

– Да он всего-то навсего опцион им продал, – объяснил доктор. – Он думать не думал, что они сюда и впрямь заявятся со всей этой дребеденью. А пятьдесят фунтов – это пятьдесят фунтов, как-никак.

– Так что эти люди намерены делать-то? – спросил я.

– Прессовать торф в брикеты с помощью специальной машины и продавать его под видом угля, – отвечал доктор.

– Какая чушь! – фыркнул я.

– Конечно чушь, – согласился он. – Но на такой компании можно сделать хорошие деньги. А теперь, когда у нее есть еще и адрес рядом с болотом и она действительно ведет здесь работы, в глазах вкладчиков она покажется куда более реальной, нежели на страницах рекламных проспектов. А ведь рекламные проспекты и сами по себе способны привлечь вкладчика-другого.

– Зря мой отец так поступил, – вздохнул я. Но что толку жалеть о содеянном?

– Через несколько лет они обанкротятся, – утешил доктор.

Но для подростка несколько лет – это же целая вечность!

– Они загубят болото, – пожаловался я. – Неужто их никак нельзя остановить?

– Боюсь, нет, – покачал головой доктор Рори.

От этакой несправедливости – чтобы какой-то там далекий город вверг весь этот чудесный край, такой прекрасный и вольный, в рабство предпринимательства! – мысли мои в отчаянии, как ни странно, обратились к миссис Марлин.

– А миссис Марлин ничего не может поделать? – спросил я.

– Боюсь, нет, – повторил доктор.

– А как насчет наложить на них проклятие? – предположил я.

– Миссис Марлин могла бы слегка проклясть их души, – задумчиво проговорил доктор, – да только эти люди не столько о душе, сколько о бизнесе думают.

Я сокрушенно распрощался с ним и покатил дальше, к Марлину.

– Поедем по другой дороге, – велел я Райану. – Борин весь перекопали, будь они неладны!

Райан пробормотал что-то себе под нос, как если бы проклинал Торфоперерабатывающую компанию, но по-любительски, неумело; не то что миссис Марлин. И мы поехали – по другой дороге от Клонру. И, ежели еще не слишком поздно, почему бы какому-нибудь музею не сохранить несколько ярдов старой дороги, такой, какой она была до того, как первые велосипеды исчертили ее тонкими следами? Дорога эта так и стоит перед моим внутренним взором: петляющие отпечатки колес, и светло-серый камень, бликующий в солнечных лучах, и трещины разбегаются во все стороны от ее неустойчивого основания по мере приближения к болоту; но, когда меня и моих воспоминаний не станет, равно как и всего моего поколения, кто вспомнит эти дороги? Наверное, это будет уже и не важно. Они уснут глубоко под асфальтом, эти древние белые дороги, как никому не нужный пласт утраченной эпохи. Но кому есть дело до прошлого? Узкий луч света под названием Настоящее, танцующий сквозь бесконечную ночь, – вот и все, что человека заботит.

Мы поехали по другой дороге, вдоль края болота; и между следами колес разбегались мелкие трещинки, словно болото нашептывало предостережения, напоминая, что оно – из числа древних стихий, наряду с землетрясением, и что оно терпит дороги так же, как все эти стихии терпят присутствие человека – неохотно и только до поры до времени. За полмили от домика Марлинов, там, где дорога подводила к нему ближе всего, я вышел из двуколки. Путь мой пролегал по ровному участку, от которого болото отступило – или, скорее, его оттеснил человек; по левую мою руку болото обрывалось крутым откосом – как волна грозного прилива, темная, протяженная и неизменная. Под обрывом там и тут темнели глубокие прямоугольные озерца, по большей части затянутые зеленым илом, а зеленый ил кишел головастиками. Я присел у края одной такой заводи и засмотрелся на нее – просто от радости, что я снова дома. По темной воде носились мелкие жучки, точно блестящие свинцовые дробинки: они скорее бегали, чем плавали. Какая-то козявка на четырех лапках быстро-быстро проскакала по поверхности от одного островка ярко-алой травы до другого; в небе запел жаворонок. Надо мной, во мхах на крутом обрыве торфяника, гнездились кроншнепы, их весенний зов звенел над мочажинами и вереском. Рядом со мной проплешину торфа словно бы тронула плесень: это проклюнулась зелень и вверх потянулся целый лес коробочек на тонюсеньких ножках, ведь весна пришла ко мхам так же, как к кроншнепам. Среди мягкого мха выросло что-то вроде громадных листьев, но таких губчатых, что непонятно было, это лишайники, или плауны, да и растение ли, если на то пошло: они, скорее, обитали где-то на границе растительного царства, так же, как призраки рыщут на границе мира смертных. Эти крупные ноздреватые листья до странности не сочетались с волшебно-прозрачной хрупкостью стебельков. Я бы охотно просидел там подольше, наблюдая за суетливой беготней двух разновидностей насекомых по воде или рассматривая историю эпох в разноцветных слоях торфа – историю, которая записана везде, где взгляду открывается срез Земли, если только уметь ее прочесть; а жаворонок все пел-заливался. Я бы просидел там сложа руки весь день, наслаждаясь безмятежным покоем, вот только в эту благостную безмятежность вторглась тревога и погнала меня вперед, чтобы поскорее узнать о Марлине самое худшее. Я пошел дальше под закраиной болота, ступая по рыхлой торфяной почве, кое-где поросшей ситником – в эту пору он стоял в цвету; а местами робко пробивалась и трава: она росла главным образом вдоль колей тачек для перевозки торфа и там, где землю основательно вытоптали, и у маленьких мостиков через ручейки,