Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

– А техника будет работать на энергии речной воды, да? – спросил я.

– Да, они собираются посягнуть на великую реку Ирландии, – запричитала миссис Марлин. – Да только они ее и пальцем не тронут. Нет на то воли холмов, и болота, и северного ветра. Они не посмеют причинить вред реке Ирландии. Грозы, и холмы, и ночь этого не допустят. Нет на то благословения ни солнца, ни звезд, ни вереска. И уж конечно, ваш батюшка этого не допустит, так, мастер Чар-лиз?

– По нашу сторону реки – конечно нет, – подтвердил я. Я был уверен, что отец не позволил бы никакой компании заявиться сюда и разорить болото.

– Великая сила таится в сердце болота – и она против всех ихних планов, – проговорила она.

Что она имела в виду, я ведать не ведал; ведь из того, что я уже услышал, я мало чего узнал о намерениях и замыслах синдиката. И мы с Марлином пошли дальше, на болото. Тем ясным утром, в пылу охотничьего азарта, я больше не спрашивал о технических прожектах, в которые сам почти не верил. Мы дошли до крутого обрыва на краю торфяника – и вот уже повсюду вокруг нас расстилается вереск, и ветер, как видно по дыму над трубой Марлинов, дует как раз в нужную сторону, чтобы нам двигаться по направлению к низкому горизонту. Туда-то мы и зашагали, и Марлин прямо-таки сиял, – может статься, в лице его отражался отсвет лучезарного утра, но мне думается, это он радовался при мысли, что идет прямиком туда, где, как он свято верил, за горизонтом лежит Тир-нан-Ог. Вероятно, и в моем лице тоже сияла надежда на добрую охоту и играли мерцающие блики пронизанного солнцем воздуха.

Не прошли мы и пятидесяти ярдов, как внезапно с неба донесся звук, словно блеяние козленка в бескрайней вышине над нашими головами. Или же словно струна арфы: тронешь, и она завибрирует си-бемолем. Наверное, скорее козленок, нежели си-бемоль, потому что в звуке этом не было ничего человеческого или рукотворного. Звук этот трепетал в небе и словно бы преображал болото: да так оно и было, ибо он возвещал смену времен года. То был шепот весны. Токовали бекасы.

До конца охотничьего сезона оставалось еще десять дней, но я тотчас же повернул назад.

– Бекасы токуют, – сказал я Марлину. – Я стрелять не буду.

– Как блеяние заслышишь, стало быть, и впрямь весна пришла, побей меня Бог, – нехотя признал Марлин.

– Так и есть, – кивнул я, – они уж гнезда вьют.

– Побей меня Бог, – проговорил он, – может, в следующем году они будут вам так благодарны, что сами под выстрелы полезут.

Пока мы разговаривали, снова раздался блеющий звук, и еще, и еще: через все небо стремительно мчалась весна. В японских храмах мне доводилось видеть резные изображения божков с барабанами, арфами и флейтами, что порхают и носятся среди облаков, и я задумался, а уж не эта ли нездешняя блуждающая музыка, возвещающая весну, явила священнику или поэту на другой стороне земного шара видение демонических музыкантов в воздухе над Фудзиямой.

А бекасы все колебали воздух, распустив хвостовые перья, которые и являются источником этого западающего в душу звука. Я поднял глаза и увидел, как одна птица взмыла ввысь и прянула вниз, описав дугу; и снова поднялась к небу и пошла к земле, в полете взбивая воздух так, чтобы он звучал музыкой, как струна арфы; и все небо звенело весной. И я распрощался с Марлинами и на следующий же день отбыл в Итон.

Глава XX

Я попрощался с Мерфи, с Райаном, с молодым Финном и с другими и напоследок потолковал с Брофи. Брофи всегда говорил со мной так, как будто мой отец уже не вернется и даже не напишет больше; я считал иначе, однако ж дал ему указания касательно всего, о чем он спрашивал, – в ожидании возвращения моего отца; и оставил его на хозяйстве. С Лорой я прощаться не стал – на всякий случай, чтоб не занести инфекцию: я ведь вроде как был на карантине. Вот притащить инфекцию в Итон мне было не так совестно: а ведь, глядя правде в глаза, именно это я и делал – я ведь возвращался за несколько дней до окончания карантина; я принялся объяснять тьютору, что я уже не заразный, он, в свою очередь, стал задавать неудобные вопросы – которые и привели меня к старой дубовой колоде[17], на которой в Итоне расплачиваются за прегрешения.

Шли дни, я получал образование, которым могу похвастаться сейчас, и узнавал кое-что о мире, по которому немало попутешествовал с тех пор; а вот фантазия в те дни вольно странствовала из края в край по миру, подаренному ей Гомером, ибо «Одиссея» – это настоящая волшебная страна: во дни оны вдоль ее берегов плавали веселые мореходы и развлекались от души, пока им удавалось быть в ладу с богами; когда же у них не получалось больше водить за нос власти предержащие и боги ловили их с поличным, на героев обрушивались смертельные опасности; но жизнь им никогда не отравляли скучные, головоломные греческие глаголы, так что я всегда удивлялся, как же этих жизнерадостных, бессовестных разгильдяев вообще допустили в классные комнаты. А пока моя фантазия скиталась в этом древнем мире плавучих островов и чудовищ, ноги мои бродили в полях по левому берегу Темзы, везде, куда бы ни уводили их гончие[18]; по этой ровной местности – с вязкой глинистой почвой, не премину уточнить, – где протянулись глубокие, широкие канавы, а вечерами всегда клубятся белые туманы; во всяком случае, так мне запомнилось; но грязь, и туман, и канавы, возможно, вплелись в мои воспоминания неоправданно – как это водится за препятствиями, однажды преодоленными. Несомненно, там некогда высились раскидистые вековые ивы: вижу их как наяву – громадные силуэты, смутно различимые в вечерних сумерках, но отнюдь не сокрытые завесами времени. А еще я помню чаепития, зачастую затмевающие воспоминания о роскошных банкетах, на которых мне с тех пор довелось побывать. Кстати, банкеты наводят меня на мысль о кое-каких фрагментах из произведений Эдгара Аллана По, которые, по-видимому, прошли мимо тех, кто порою ругается на Итон. Не сомневаюсь, пассажи эти их порадовали бы, так что процитирую-ка я здесь один из наиболее ярких, предоставив тем, для кого я цитату привожу, удовольствие самим доказывать истинность прочитанного. Итак, вот вам отрывок из рассказа