Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

«И вот однажды после недели бесшабашного разгула я пригласил к себе на тайную пирушку небольшую компанию самых беспутных своих приятелей. Мы собрались поздним вечером, ибо так уж у нас было заведено, чтобы попойки затягивались до утра. Вино лилось рекой, и в других, быть может более опасных, соблазнах тоже не было недостатка; так что, когда на востоке стал пробиваться хмурый рассвет, сумасбродная наша попойка была еще в самом разгаре. Отчаянно раскрасневшись от карт и вина, я упрямо провозглашал тост, более обыкновенного богохульный, как вдруг внимание мое отвлекла порывисто открывшаяся дверь и встревоженный голос моего слуги. Не входя в комнату, он доложил, что какой-то человек, который очень торопится, желает говорить со мною в прихожей»[19].

Там есть и еще, но вдумчивому исследователю следует обратиться к оригиналу.

В те дни меня часто принимались расспрашивать о моих ошеломительных каникулах, причем эти захватывающие события казались еще интереснее за счет моего визита к колоде. Поначалу я честно отвечал на все вопросы, но вскоре убедился, что английским мальчикам меня не понять. Почему не написать сразу в Скотленд-Ярд, спрашивали они; почему не передать дело в руки полиции; почему не обратиться в суд? Меня понимали только соученики-ирландцы.

Я перестал отвечать на вопросы, перестал вообще разговаривать об Ирландии с теми, кто все равно ничего не поймет. Думается мне, позже до них все-таки дошло. Однажды, отправившись в город, чтобы купить чего-нибудь к чаю, и думая об Ирландии, я столкнулся с Брофи – ровнехонько на Барнсском мосту. В первый миг я было подумал, что вижу привидение – ведь дом мой остался так далеко! А потом я увидел, как развевается по ветру его узнаваемая борода – и вгляделся в его лицо. Появление Брофи здесь, в Итоне, и выражение его лица сказали мне без слов: мой отец мертв. Его убили в Париже.

На одно ужасное мгновение я испугался было, что, чего доброго, это я виноват, раз отпустил тех четверых. Затем я вспомнил, как они поклялись на кресте, и понял, что клятва эта связала их по рукам и ногам так, как не смогли бы блюстители закона. Однако ж я поделился своими страхами с Брофи; и, по старой привычке оглянувшись через плечо и убедившись, что его не подслушивают, он сказал:

– Это не они.

Он, скорее всего, ничего мне говорить бы не стал, кабы не видел, как я расстроен, ведь в Ирландии знают куда больше, нежели обсуждают вслух. Брофи сказал, люди-де толкуют, будто главарю этой четверки приказали самому ехать в Париж – либо одному, либо вместе с остальными тремя, но он отказался, и его пристрелили; а прочие трое всё еще в Ирландии – об этом всем и каждому известно, хотя полиция их ищет, да никак не найдет. Похороны должны были состояться в этот самый день в Париже – а может, уже и состоялись. Новости пришли с большим опозданием, ведь мой отец жил там тише воды, ниже травы и, вероятно, под чужим именем, и никто не догадывался, откуда он родом, пока французская полиция не обнаружила его ирландский адрес два-три дня спустя после убийства. Боюсь, что по адресу, который он мне прислал для переписки, его как раз и нашли; за ним, вероятно, проследили, когда он ходил за корреспонденцией; впрочем, доподлинно никто не знает. Для меня это явилось тем бóльшим потрясением, что я-то полагал, будто, покинув пределы страны, мой отец оказался в безопасности; но у тех, кто за ним охотился, денег куры не клюют, так что последовать за своей жертвой в Париж им было ничуть не труднее, чем в Лондон.

Вот теперь в Итоне все хоть что-то да поняли, даже притом что английские мальчики на слова были скупы, а ирландские так и вовсе предпочитали помалкивать, ведь даже в столь юном возрасте они уже привыкли воздерживаться от разговоров о религии или политике, а в Ирландии под то или другое определение подпадает слишком многое. Мне разрешили съездить домой на несколько дней – заняться неотложными делами, но я отказался: обо всех хозяйственных нуждах Брофи позаботился бы куда лучше меня; а мне до сих пор было немного стыдно за то, что я самовольно продлил себе каникулы до конца охотничьего сезона.

Но как только закончился короткий Пасхальный семестр, я вернулся в Ирландию. Я снова стоял на железнодорожной платформе: радость прибытий и горечь отъездов запечатлели ее в моем сознании куда ярче многих более достойных того объектов. В лицо мне повеял мягкий юго-западный ветер; невысокие холмы словно бы поманили меня; и тут же ждали два-три кабриолета на выбор. Изрядное количество железа, толстый слой побелки, папоротники, торчащие из трещин в стене, где побелка осыпалась, – как так вышло, что все это казалось мне немыслимо красивым? Станционный смотритель порадовался моему приезду, словно поезда только ради этого и ходили; двое носильщиков неспешно, нога за ногу, подошли со мной поздороваться – ощущение было такое, словно они отдыхали на этой платформе с тех самых пор, как я отбыл в Итон, и тихо-мирно дожидались моего возвращения. Я выбрал самую симпатичную лошадку; мой багаж сложили грудой в середину кабриолета и частично – справа от возничего, а я уселся слева, и вскоре мы уже катили по дороге между двумя оградами: их сложили из камня, собранного на полях, чтобы дать волю траве и чтобы направить дорогу по нужному пути, не дав ей заплутать в болоте. Порою из-за ограды свешивалась ветка терновника, вся в белых цветах: словно принцесса зачарованного народца, живущего за холмами, забрела сюда полюбопытствовать на смертных, проезжающих мимо; посмотришь на ветку – терновник и есть, ни с чем не спутаешь; но как знать, чем он был за мгновение до этого?

Вереск и руины башен – вот и все, что видит путешественник на этой дороге. А летом путешественники сюда порою заглядывают. Летом-то тут самая красота – вереск весь в цвету, и солнце играет на старых башнях. Но даже в солнечном свете вид у них невеселый: они – живое свидетельство того, что кто-то пытался окультурить эту заболоченную вересковую пустошь и пустошь победила.

Мы доехали до Гуррагу. Уже за деревней какой-то мальчишка лет восьми-девяти ловко перелез через ограду, сложенную из растресканных камней, кусков торфа и палок, на которой тут и там топорщилась разная дикая поросль, и встал у нас на пути.

– Тут вам просили кое-что передать, мастер Чар-лиз, – крикнул он.

– Кто просил? – удивился я.

– А они