Возвращение Тени - Джон Рональд Руэл Толкин

на готском, исландском, древне-, средне- и современном английском и латыни, и несколько стихотворений на макароническом смешении языков. Моему отцу принадлежали 13 (6 на современном английском, 6 на древнеанглийском, 1 на готском), а Э. В. Гордону — два. Три древнеанглийских стихотворения моего отца и одно на готском напечатаны с переводами в приложении к книге профессора Т. А. Шиппи «The Road to Middle-earth» («Дорога в Средьземелье», 1982).*

* Здесь удобно привести объяснение моего отца о значении Берёзы, что появляется в двух стихотворениях, приведённых профессором Шиппи (см. его книгу, с. 206–207); ср. также «Берёзкол» в припеве строфы 2 «Корня сапога». В заметке на одном из своих экземпляров «Песен для филологов» мой отец написал: «[руническая буква] B, Bee и (из-за рунического имени [буквы]) Birch — всё символизирует средневековые и филологические штудии (включая исландский); тогда как A, [руническая буква] и Āc (дуб) обозначают „современную литературу“. Эта более приятная геральдика (и дружеское соперничество с подначками) выросла из мрачного утверждения в Программе, что занятия должны „делиться на две Схемы, Схему A и Схему B“. A была главным образом современной, а B — главным образом средневековой и филологической. Песни же, празднества и прочие увеселения были по большей части достоянием [Схемы B]».

(ii) Кошка и скрипка

«Кошка и скрипка», что стала песней Бинго в «Гарцующем Пони», была опубликована в 1923 году в «Yorkshire Poetry», т. II, № 19 (Лидс, Swan Press). Я привожу здесь текст, как он находится в первоначальной рукописи, написанной на бумаге Лидского университета.

КОШКА И СКРИПКА,

или

Расстроенный детский стишок и раскрытая его скандальная тайна

They say there’s a little crooked inn

Behind an old grey hill,

Where they brew a beer so very brown

The man in the moon himself comes down,

And sometimes drinks his fill.

Стоит, говорят, кривой трактирок

за старым седым холмом,

там варят такой коричневый эль,

что сам Лунный Старик нисходит на хмель

и пьёт допьяна порой.

And there the ostler has a cat

That plays a five-stringed fiddle;

Mine host a little dog so clever

He laughs at any joke whatever,

And sometimes in the middle.

И есть у конюха кошка там,

что пилит на скрипке пятиструнной;

а у хозяина — пёсик-хитрец,

любой он шутке смеётся, стервец,

порой — в середине самой.

They also keep a hornéd cow,

’Tis said, with golden hooves –

But music turns her head like ale,

And makes her wave her tufted tail,

And dance upon the rooves.

Держат там и рогатую корову,

с золотым, говорят, копытцем —

но музыка ей, что эль, мутит,

хвостом она машет, в зенит летит

и пляшет по самым крышам.

But O! the rows of silver dishes

And the store of silver spoons:

For Sunday there’s a special pair,

And these they polish up with care

On Saturday afternoons.

Но О! ряды серебряных блюд

и ложек серебряный строй:

для воскресенья — особая пара,

её натирают усердно и яро

субботней порой дневной.

The man in the moon had drunk too deep,

The ostler’s cat was totty,*

A dish made love to a Sunday spoon,

The little dog saw all the jokes too soon,

And the cow was dancing-dotty.

Лунный Старик нахлестался вглубь,

кошка конюха — в шата́нье,

блюдо к воскресной ложке льнёт,

пёсик все шутки ловит вперёд,

корову трясёт в плясанье.

The man in the moon had another mug

And fell beneath his chair,

And there he called for still more ale,

Though the stars were fading thin and pale,

And the dawn was on the stair.

Лунный Старик хватил ещё кружку

и сполз под стул, и там

ещё подавай ему эля, кричит,

хоть звёзды бледнеют, рассвет стучит

уже по самым ступеням.

Then the ostler said to his tipsy cat:

‘The white horses of the Moon,

They neigh and champ their silver bits,

For their master’s been and drowned his wits,

And the Sun’ll be rising soon –

И конюх молвил хмельной своей кошке:

«Белые кони Луны

ржут и грызут серебро удил,

ведь их господин рассудок пропил,

а Солнце вот-вот из волны —

Come play on your fiddle a hey-diddle-diddle,

A jig to wake the dead.’

So the cat played a terrible drunken tune,

While the landlord shook the man in the moon:

‘’Tis after three,’ he said.

Сыграй же на скрипке хей-дидл-дидл,

джигу, чтоб мёртвых поднять!»

И кошка хватила пьянющий мотив,

а хозяин тряс Старика, теребив:

«Уж за́ полночь — три!» — опять.

They rolled him slowly up the hill

And bundled him in the moon,

And his horses galloped up in rear,

And the cow came capering like a deer,

And the dish embraced the spoon.

Вкатили его на холм не спеша

и впихнули в Луну кое-как,

а кони его — галопом вослед,

корова, как лань, отбивала балет,

и блюдо обняло ложку впотьмах.

The cat then suddenly changed the tune,

The dog began to roar,

The horses stood upon their heads,

The guests all bounded from their beds,

And danced upon the floor.

Вдруг кошка мотив переменила,

пёс зарычал, как гром,

кони на головы встали враз,

гости с постелей — все в пляс,

заплясали по полу кругом.

The cat broke all his fiddle-strings,

The