Возвращение Тени - Джон Рональд Руэл Толкин

по Западу мира в те дни, чем воображали в Шире, хотя многие и впрямь были не лучше бродяг и скитальцев, готовых вырыть грубую нору в любом откосе и оставаться лишь столько, сколько им удобно. Однако жители деревень Бри, Комб и Арчет были народ оседлый (на деле не более деревенский, чем большинство их дальней родни в Хоббитоне) — но довольно чудно́й и независимый, и не принадлежали никому, кроме самих себя. Кожей они были смуглее, волосом темнее, чуть плотнее, заметно шире (и, пожалуй, малость крепче) среднего хоббита Шира. Ни они, ни кто-либо другой не знал, почему и когда они поселились именно там, но там они и были, в умеренном достатке и довольстве. Земля кругом была в те дни очень пуста на многие лиги, и мало кого (из Большого Народа или Малого) можно было встретить за дневной переход. Из-за Дороги трактир в Бри был довольно велик, но движение, на восток или на запад, стало меньше прежнего, и трактир служил теперь главным образом местом встреч праздных, словоохотливых, общительных или любопытных жителей деревень и чудны́х обитателей более дикого края вокруг.

Когда наши четверо хоббитов наконец въехали в Бри, они были очень рады. Дверь трактира была открыта. Это была большая круглая дверь, ведущая в склон Холма Бри, у которого дорога сворачивала, петлёй уходя вправо, и пропадала во тьме. Из двери на дорогу лился свет, над нею качался фонарь, а под ним — вывеска: толстый белый пони, стоящий на задних ногах. Над дверью было выведено белыми буквами: «Гарцующий Пони. Хозяин Барнабас Баттербур».[3] Внутри кто-то пел песню.

Когда хоббиты слезали с пони, песня кончилась, и грянул взрыв хохота. Бинго шагнул внутрь и едва не врезался в самого большого и толстого хоббита, какого видывал за все свои дни в сытом Шире. Это был, очевидно, сам г-н Баттербур. На нём был белый фартук, и он сновал из одной двери в другую с подносом, полным наполненных кружек.

— Можно ли нам?.. — сказал Бинго.

— Минуточку, прошу прощения, — крикнул хозяин через плечо и сгинул в гомоне голосов и облаке дыма за дверью. Через миг он снова вынырнул, вытирая руки о фартук. — Добрый вечер, господин, — сказал он. — Чего изволите?

— Постелей на четверых и стойла на пять пони, — сказал Бинго, — если это возможно устроить. Мы нынче проделали долгий путь. Вы, верно, г-н Баттербур?

— Так и есть, — ответил он. — Барнабас моё имя, Барнабас Баттербур к вашим услугам — если это возможно. Но дом почти полон, и стойла тоже.

— Я и боялся, что так, — сказал Бинго. — Слышал, дом у вас отменный. Нам особо советовал остановиться здесь наш друг Том Бомбадил.

— В таком случае всё можно устроить! — сказал г-н Баттербур, хлопая себя по ляжкам и сияя. — Заходите прямо внутрь! А как поживает старина? Сумасброден и весел, но веселья в нём больше, чем сумасбродства, ручаюсь! Что ж он сам не пришёл, вот бы повеселились! Эй! Ноб![4] Иди сюда! Где ты, мохноногий копуша? Бери сумки гостей! Где Боб? Не знаешь? Так выясни! Живо-живо. Не шесть же у меня ног, ни шести рук, ни шести глаз. Скажи Бобу, что пять пони надо поставить в стойла. Да хорошо смотри. Ну так освободи место, хоть бы и в спальнях им стоять![5] Заходите прямо внутрь, господа, все до одного. Рад знакомству! Как, бишь, вы назвались? Г-н Хилл, г-н Риверс, г-н Грин и г-н Браун.[6] Не скажу, чтоб слыхал прежде эти имена, но рад познакомиться и услыхать их теперь.

Имена Бинго, разумеется, выдумал на ходу, вдруг почувствовав, что вовсе не мудро оглашать их настоящие имена в хоббичьем трактире на большой дороге. Хилл, Риверс, Грин, Браун звучали для хоббитов куда более странными именами, чем для нас, и у г-на Баттербура были свои причины счесть их неправдоподобными. Однако пока он об этом ничего не сказал.

— Да что там, — продолжал он, — смею сказать, на свете полно чудны́х имён и чудно́го народу, о каких мы тут и не слыхивали. Ширский народ мы нынче видим нечасто. Бывало, Туки-то, к примеру, частенько заезжали поболтать со мной или с моим стариком-отцом. Редкостно добрый народ были Туки. Говорят, в них была бри́йская кровь, и они не вполне походили на прочий ширский народ, но не мне о том судить. Да что там! Надо бежать. Но погодите-ка минутку! Четыре всадника и пять пони? Дайте подумать, что-то это мне напоминает? Неважно, припомнится. Всё в свой час. Одно вытесняет другое, как говорится. Нынче я малость занят. Понаехало народу, нежданно. Эй, Ноб! Неси эти сумки в комнаты гостей. Вот так. С седьмого по десятый по западному проходу. Поживей! Ужинать будете? Будете. Так я и думал. Скоро, не сомневаюсь. Хорошо, господа, скоро так и будет. Сюда вот! Эта комната, надеюсь, придётся вам в самый раз. Простите уж. Надо бежать. Тяжкий труд для двух ног, да я не худею. Загляну ещё попозже. Чего понадобится — звоните в колокольчик, и Ноб придёт. А не придёт — кричите!

Он умчался, оставив их слегка запыхавшимися. Он не переставал говорить с ними (вперемешку с раздачей приказов и наставлений другим снующим по проходам хоббитам) с той минуты, как поприветствовал Бинго, и до того, как ввёл их в небольшую, но уютную отдельную гостиную. В очаге горел яркий огонёк; были там весьма удобные кресла и круглый стол, уже накрытый белой скатертью. На нём стоял большой колокольчик. Но Ноб, маленький круглый кудрявый краснолицый хоббит, прибежал хлопотать вокруг них задолго до того, как они подумали им воспользоваться.

— Чего-нибудь выпить желаете, господа? — спросил он. — Или показать вам ваши комнаты, пока готовится ужин?

Они умылись и уже наполовину осушили по доброй глубокой кружке пива, когда г-н Баттербур снова прибежал рысцой, а за ним Ноб. С ними вошёл славный запах. В мгновение ока стол был накрыт. Горячий суп, холодное мясо, свежие караваи, горы масла, сыр и свежие плоды — вся та добрая, простая, плотная еда, милая хоббичьему сердцу, была поставлена перед ними в изобилии. Они принялись за неё с охотой — не без мимолётной мысли (особенно в уме Бинго), что за это надо платить, а запас денег у них не бесконечен. Слишком скоро настанет пора, когда