Благословение Пана - Лорд Дансени

в лесу – судя по звуку, некое гигантское, но сторожкое существо пробиралось между деревьев, словно загадочная тварь почуяла бычью кровь, и взалкала жертвы, и запах этот приманил ее сквозь пространство и время. Такие мысли, конечно же, не более чем домыслы; в темноте ведь ничего не разглядишь толком. Но эхо музыки со всей определенностью не угасало, а, напротив, набирало силу, летя от холма к холму; и, накатывая на лес, не утрачивало, но умножало свою дивную красоту; и, нарастая, превращалось в мелодию, какой флейта Томми еще не порождала, так что сам музыкант задохнулся от изумления, а эхо всё звенело и звенело в холмах. У всех к глазам подступали слезы, соленые и жаркие, но сквозь их золотистую дымку люди неожиданно для себя увидели, что и они сами, и далекие звезды, и мелкая живность в лесу поблизости, и Земля с ее скалами и цветами неотделимы друг от друга: это знание приходило вместе с музыкой и забывалось, едва флейта смолкала. А иные уверяют, будто заприметили в рощице чуть выше по склону какой-то темный силуэт больше человеческого роста: этот-то чужак и слагал музыку, из которой словно бы состояли холмы и леса; да только рассмотреть его в сумерках среди ветвей никак не удавалось. Но миссис Тичнер, которая в последнее время стала слабовата глазами, зато видела тем лучше, чем дальше, воскликнула:

– Да это же преподобный Дэвидсон!

В этот самый миг блуждающий луч, первый из рассветных отблесков, выскользнул из-за края мира и наголову разбил звезды. Все они побледнели, побледнела и сама темнота, равно как и свет, и завершились мистерии ночи. Люди принялись высматривать в сумраке тот силуэт, на который указала старуха, и поначалу ничего не видели; а затем по склону сквозь лес, где не скрывались больше бессмертные тени, спустился не кто иной, как викарий со своим каменным топором!

Никто не проронил ни слова. Ведь что может быть уместнее и правильнее, чем появление викария с кремневым топором именно сейчас, перед самым рассветом! Все просто молча расступились перед ним на опушке леса, и Анрел прошел сквозь кольцо людей и приблизился к Старым камням. Августа подняла взгляд на мужа и улыбнулась.

Тот стихийный порыв, который заставил викария вооружиться топором, повлек его через всю долину к серому кругу камней и привел его сюда, свое дело сделал. Наконец-то Анрелу представилась возможность включить здравый смысл. Одним быстрым взглядом он охватил все – от топора в своей руке до быка и пламени на алтаре, что бледнело и блекло с каждым новым оттенком зари. Вот теперь Анрел понял, зачем он здесь. Так же ясно, как он различал свою паству в тусклом, но неуклонно разгорающемся свете, он осознал причину своего прихода. Растерявшегося, сбитого с толку человека одолевает великое множество мыслей, и все – по-разному; но громадный кремневый топор, принесенный викарием в этот древний круг камней, был виден глазу яснее и четче, нежели вспоминались мысли; он один наглядно и монументально проступал сквозь смутные раздумья последних дней, открывая викарию его миссию, так же, как скалистый пик утеса высится над туманом, указуя путь к земле. Да, ради этого викарий и пришел. Чтобы принести жертву языческим богам в языческом капище перед всей своей паствой.

В такой миг, или даже на пороге куда меньшего греха, служитель церкви вспоминает о своем епископе. Подумал о своем епископе и Анрел. Подумал едва ли не с яростью. Все эти недели он сражался в одиночестве – он вел бой, жизненно важный для Церкви: в битву такого размаха она не вступала с самых первых веков. Ему бы хоть малую толику поддержки, и он бы победил! Да если бы вся коллегия епископов съехалась в Уолдинг, размышлял бедняга, такая мощь оказалась бы куда как уместна перед лицом подобной катастрофы. А что вышло в итоге? Его епископ при помощи такта, любезности и своих немалых талантов просто-напросто избежал скандала. Только это епископу и было нужно.

Не оправдала надежд и ученость в лице Хетли. А также и деловитая практичность Портона. А потом – Небо и земля. Он сам не знал, какой из этих последних ударов причинил больше боли – удар со стороны Небес, когда его подвела Этельбруда, или со стороны земли – когда простые поселяне, которых он так любил, все, как один, покинули его церковь и ушли за холм, в стан врага. С горечью думал викарий об Этельбруде: выходит, она всего лишь женщина – разобиделась, что вновь объявился враг и добился некоторых успехов в краю, где до сей поры она была победоносна. Но самый тяжкий удар нанесли викарию со стороны земли.

Что ж, теперь он остался совсем один. К этому все и шло, к этому его подталкивали все и вся – и никто его не удержал. Он не поддавался, он противился изо всех своих сил. И что теперь?

Дольше его продержались бы разве что святые мученики.

Томми снова тихонько заиграл у длинного плоского камня. Бык забеспокоился. Пламя на алтаре все тускнело и меркло, теперь оно являло собою скорее цвет, чем свет. Повсюду вокруг в мир возвращались краски. Запел черный дрозд; все ждали.

У этого последнего рубежа, когда викарий был уже готов отринуть все – весь смысл трудов своей жизни, – его удержала жалость к быку. Он приблизился к Томми Даффину, стоявшему у длинного камня.

– А мы не могли бы… – несмело начал было Анрел, глядя на быка.

Но тут к нему подошел Мадден: он догадался, что беспокоит викария.

– Это старый бык, сэр, – объяснил Мадден. – Его только на такой случай и держали.

Теперь викарию ничто уже больше не мешало принести жертву богам, противу которых он так долго сражался. Анрел подошел к камню и встал там, дожидаясь рассвета. Быка подвели поближе.

Викарий стоял и ждал; вся паства не сводила глаз с топора: все понимали, что как раз такой кремневый топор и нужен, а вот железный молот Маддена ну совсем не годится. Анрел всем своим существом ощущал молчаливое одобрение своих прихожан.

Он знал, что жертвоприношению подобает совершиться на заре. Так рассказывала ему флейта Томми. На длинном плоском камне должна расплескаться кровь – на виду у солнца. И пролиться ей следует с первым рассветным лучом, чтобы Те, кому мила кровь, почуяли ее запах, курящийся над освеженной землей вместе с первыми ароматами утра.

Сквозь распадок между холмами встающее солнце могло бы осветить камни; более того, и впрямь их высвечивало в день середины лета несколько тысяч