Ученики без имени - Анастасия Бэйланд

знал, у него еще родители и младшая сестра, и он, наверное, не хотел тревожить их. Ночами сидел над домашними заданиями, в то время как Цин Е каким-то необыкновенным, как ему казалось, образом мог совсем не готовиться и все равно получать хорошие оценки.

«Спасибо, отец. Ты сломал жизнь и мне, и себе».

Цин Е, хоть и заклинатель, никогда не верил в богов и не молился им. После смерти отца он не соблюдал никаких традиционных обрядов, банально не чувствуя в себе сил для этого и не понимая зачем. Только вместо траурной повязки использовал тонкий белый шарф. Отца похоронили в воскресенье, как хоронят всех, у кого не заботятся об этом родственники: без предшествующий церемоний, без проводов. Лишь небрежно раскопанная могила и простенькая плита с именем и датами.

Все, что сделал Цин Е, – утром в понедельник пришел три раза поклониться, прямо с сумкой, небольшой, потому что он почти ничего к вещам из общежития не добавил. И долго сидел на могиле, просил прощения, нес какую-то бессмыслицу. К тому времени он уже катастрофически устал и хотел просто лечь рядом. Сжимался, дрожа от холода, пачкая пальто. Игнорировал слабость и голод, особенно сильный на морозе. Гонять ци по телу не особенно помогало.

Цин Е думал, что у него начались галлюцинации, когда Хэй Янь пришел на кладбище. И помутившийся рассудок сделал вывод, что чай отравлен, что Хэй Янь просто хочет проявить последний жест милосердия и закончить мучения Цин Е прямо здесь и сейчас. Ведь зачем-то же ему понадобилось демонстрировать правду. Но…

Хэй Янь притащил его в общежитие – почти буквально притащил, потому что Цин Е уже с трудом держался сам на ногах из-за того, что продрог до костей. Провел мимо охранника и госпожи Лю. Накормил. Сказал, что не хотел, чтобы все так обернулось. Потом оказалось, что он не выкинул одежду из шкафа – Цин Е, уходя, оставил ее, чтобы не нести лишние вещи. И цветы в горшках тоже не выкинул.

И теперь Цин Е живет здесь, хотя не должен. Ест чужую еду. Спит на кровати, больше ему не принадлежащей. Прячется, чтобы не подвести, чтобы никто не увидел, не заметил, не узнал, что Хэй Янь пустил его сюда. Хоть Цин Е и не понимает зачем. Наверное, он должен просто радоваться, что первым, кто нашел его, оказался именно Хэй Янь, а не один из тех студентов, которых тоже отчислили из-за случившегося скандала.

Хэй Янь ведет себя странно. Он заботится, по-своему, почти незаметно, но настойчиво, и Цин Е кажется, что он прилип, приклеился к этой комнате, к тому уголку, где жил раньше. И кажется, что Хэй Янь и не добр на самом деле, что он просто придумал новый способ дать Цин Е почувствовать, что жизнь вокруг не та, неправильная, иллюзорная, незаслуженная. Это даже более жестоко: постоянное напоминание о том, насколько он беспомощен и ни на что не способен сам.

Цин Е в ловушке.

И очень хочется обмануться. Заставить себя поверить, что Хэй Яню все же хоть немного было дорого их общение и потому сейчас Цин Е в тепле и не упадет в следующую секунду в обморок от голода. Хочется остаться в паутине, ведь разорвать трудно, а Цин Е слабый. Даже если паук рано или поздно убивает тех, кто попадает к нему.

Вновь и вновь тянет плакать, но он не позволяет себе при Хэй Яне, чтобы не раздражать его. Цин Е не может оставаться, знает, что не должен, но в то же время боится, что его прогонят, сам не понимая, как эти две мысли способны одновременно уживаться в его голове. И глотает горькую отраву комфорта, задерживаясь еще на мгновение, на час, на день. Пока однажды, спустя почти неделю этого странного существования, в нем не накапливается достаточно решимости, собранной по каплям с самого дна души.

Когда Хэй Янь возвращается в очередной раз вечером с работы в кафе, Цин Е уже привычно сам разогревает ему и себе еду – ту, которая стоит в холодильнике и которую позволили трогать. И, глядя на то, как Хэй Янь стремительно закидывает в себя консервированную фасоль с овощами, осторожно подает голос:

– Янь-гэгэ?..

– Чего тебе? – отзывается Хэй Янь с набитым ртом, не отрываясь от еды. Тон ровный, в нем не слышно обычных холодности и раздражения, и Цин Е это немного придает сил.

– Янь-гэгэ, могу ли я… – он неловко сглатывает, – уйти?

Хэй Янь, резко щелкнув палочками, откладывает их в сторону. Выпрямляется. Вытирает губы ребром ладони, оставляя на коже темно-красный след. В его глазах мелькает что-то мрачное, и Цин Е пугается, но сдерживает порыв зажмуриться. А еще соус похож теперь на кровь.

– И куда ты собрался? – холодно интересуется Хэй Янь.

– Я… не знаю. Но я не могу здесь оставаться.

Хэй Янь нехорошо сощуривается, а Цин Е с каждым произнесенным словом кажется себе все бо́льшим дураком. Опускает взгляд, нервно перебирая пальцами. О чем он думал, на что надеялся, когда начинал это говорить?

– Не оставайся, – наконец бросает Хэй Янь. – Если хватит денег, чтобы не сдохнуть, можешь проваливать на все четыре стороны. Получи наследство своего отца, в конце концов.

Цин Е закусывает губу.

– Янь-гэгэ, ты же знаешь, у меня почти нет денег. И я не знаю, как получить наследство, – выдавливает он. – Даже еду и прочие вещи покупаешь теперь ты, а я просто пользуюсь этим, и…

– Когда ты меня своей едой пичкал и по кино таскал, тебя это почему-то не смущало, – бросает Хэй Янь. И, помолчав, резко добавляет: – Я помогу тебе разобраться с документами. А если так хочешь быть независимым от меня, можешь взять телефон – который у тебя, вообще-то, все еще есть – и найти подработку.

Цин Е никогда не думал о подработках, ведь ему предстояло остаться на факультете под крылышком отца в должности секретаря, где, по сути, ничего толком не пришлось бы делать. Он умеет болтать, навязываться, слишком верить людям, ничего не замечать вокруг и пользоваться тем, что преподнесли на блюдечке, не интересуясь, откуда оно взялось.

Но теперь ему нужно что-то придумать. Если есть шанс быть не беспомощным, шанс просто быть, Цин Е должен им воспользоваться.

– Когда деньги появятся, тогда, как я и сказал, можешь проваливать, если так хочется, – говорит Хэй Янь, и почему-то в его голосе Цин Е чудится не то разочарование, но то обида. – Но до тех пор моя задача – не дать